Желтая трава, редкие дикие колосья, мелкие камни и мелкие озера, в которых и колено не обмочишь если вброд захочешь перейти.
Солнце уже клонилось к закату.
Своими холодными, вечерними лучами, они светило в спину старцу. Именно старцу, а не старику. Мощные плечи, алый плащ, накинутый поверх кольчуги не раз бывавшей в схватке. Густые, до того седые, что даже белые волосы, собранные в хвост и косички.
Мощные, жилистые руки, покрытые нескончаемой вереницей шрамов.
Этот старец был воином.
Одним из тех, кто пережив все битвы, что перепали на его долю, пока так и не встретил столь вожделенный старым витязем конец – с мечом в руках, в сече с яростным и честным врагом.
Но в руках он держал вовсе не клинок, а инструмент, который Хаджар даже сходу и не узнал.
Это были гусли. Немного видоизмененные, но гусли.
И он перебирал их струны, извлекая столь знакомые для Хаджар звуки музыки.
– Кто ты? – спросил Хаджар.
– Ты знаешь кто я,… – очередной звон струны заглушил слова старца. – Зря ты так с ним.
Он ведь тебе роднее брата, ближе отца и матери. Честнее отражения в зеркале и вернее тени.
– Ты про…
Старец кивнул Хаджару за спину.
Тот обернулся.
Позади него, где-то на краю горизонта, черной точкой стояла фигура завернутая в плащ, созданный из тьмы сочащейся из старой раны на груди Хаджара.
– И что теперь? – спросил Хаджар, повернувшись обратно к старцу.
– Не знаю, – ответил тот, продолжая перебирать струны. – мы – и он, и я, будем ждать тебя здесь, Хаджар. Приходи к нам и мы вместе отправимся к горизонту и даже дальше.
Туда, где еще не дули ветра севера.
– Но как я найду вас?
Старец отложил гусли. Он, размяв кости, подошел к Хаджару. Шаг его был легок и быстр. Глаза его сияли штормом и бурей. И, чем ближе он подходил к Хаджару, тем больше становился и так, до тех пор, пока не закрыл собой всю вселенную.
Он наклонился, вновь обернувшись стариком и снял с плеча Хаджара маленького жука. Положил его на ладонь, а затем из глаз его полился поток бури и молний.
С черного неба, превращая шатер в прах, сорвалась молния цвета полуденного неба. Она ударила в грудь лежащему на мехах белокожему воину. Тот закричал в предсмертной агонии, когда небесный огонь, будто иголка опытной швеи, скраивал жуткую рану на его груди.
Когда же молния опала раскаленными искрами, то вместо раны остался только жуткий, шириной в три пальца, шрам, от правого плеча и до последнего ребра.
– Вечные Источники, – повторил Иблим.
