– Фух, – сказал Гройс, отсмеявшись, и вытер слезы. – Господи, твою мать, это будет получше секса.
Он ждал Ирму, насвистывая себе под нос. Смерть придет, и у нее будут твои глаза. Сначала ты увидишь комок на полу. Поднимешь его, развернешь, прочтешь записку. Исказится ли яростью твое лицо? Осыплется ли пудра с дергающихся щек? Станешь ли ты визжать или просто молча бросишься на меня, вкладывая все бешенство в удары твоих довольно крупных – уж прости за правду – кулаков?
Смерть придет, и у нее будут твои глаза, твое дыхание, твоя обувь и твоя старомодная юбка с воланом.
По правде говоря, я не знаю рожи отвратительнее. А я видел много гнусных рож, можешь мне поверить.
Когда хлопнула входная дверь, Гройс даже не вздрогнул. После приступа все его чувства притупились. Он был невозмутим, как каменная стена, как море, как буддийский монах.
Смерть – значит, смерть. Он сделал все что мог.
Придушит она его подушкой или выберет удавку?
Старик свистел мотивчик, популярный в годы его юности. За дверью бесновался Чарли – привык, подлец ушастый, что свист предшествует некоторым командам.
– Тихо, тихо! – раздался голос Ирмы. – Уже открываю!
Гройс засвистел громче. Помирать так с музыкой.
Дверь распахнулась. Первым ворвался Чарли. Кривоногий нескладный пес кинулся к Гройсу, загребая лапами и поскальзываясь, мотая лохматой башкой от избытка чувств и яростно пуча глаза. Поравнявшись с комком, он молниеносно втянул его в себя и побежал дальше.
– Гав! Гав!
У Гройса отвалилась челюсть.
– Гав!
Море вздрогнуло.
Каменная стена раскрошилась и рухнула. Буддийский монах встретился взглядом с девушкой, чья улыбка цвела ярче лотоса, и понял, что предыдущие сорок лет молился не о том.
Гройс хотел что-то сказать собаке, тычущейся в него носом, но лишь бессильно шевелил губами.
– Я разогрею вам суп! – сказала Ирма. – А потом будете мне диктовать.
Старик погладил пса и почувствовал, как дрожит его ладонь.
После визита Макара Илюшина Ирма полезла в нижний кухонный ящик, отведенный под квитанции, и достала разрешение на хранение огнестрельного оружия.
Она оформила его полгода назад, когда прошел слух, что в соседней деревне орудуют наркоманы. «Одинокая женщина должна уметь защитить себя». Ей нравился этот образ, несколько кинематографический и очень выразительный: мужественная писательница против отпетых мерзавцев.
К тому же это был бы прекрасный пиар.
Однако к тому времени, как она закончила бумажную волокиту, слухи схлынули, а ей надоело бояться.
