Отлично я отвлеклась от фотографий и возможного изнасилования, и как мастерски мне подыграл Гордей. Липкого страха больше нет.
В голове пульсирует болезненным узлом, что я больше не та женщина, с которой можно считаться и к которой надо относится с уважением.
И нет. Это не обида женщины, которая любила и была обманута мужем, а она на него положила жизнь.
Не ложила я жизнь на Гордея.
Из-под этой злобы выходит то, что отравляло меня все эти годы.
— Легко, да? А ты у нас сложности не любишь, — цежу я сквозь зубы.
— Тебе было очень удобно в тени отца, потому что сам ничего из себя не представлял! Ты ничтожество!
Я выплевываю последние слова и сама в ужасе замолкаю.
Я даже свой голос, если честно, не узнала. В нем не ревность клокотала, а презрение и высокомерие.
И про ничтожество, между тем, было сказано без привязки к Вере. Это восприятие Гордея во мне было до Веры.
Обманутая женщина чувствует боль, жалость к себе, горькую обиду, а у меня выплеснулась фонтаном желчь, которую я долго копила.
Когда в мою душу упала первая капля вот этой незаметной неприязни и отчуждения к Гордею?
Я выходила замуж за него влюбленная и восторженная."
"— Наконец-то ты это сказала вслух, Ляль, — Гордей хмыкает, а глаза черные-черные.
Я прижимаю пальцы к губам.
Гордей был для меня не мужем, а ничтожеством, мнение которого в последнее время меня не особо интересовало.
Как так?
В начале брака я смотрела на него совсем другими глазами. Он был для меня самый-самый, а потом в нашу семью вполз Вячеслав со сладкими речами, какая я замечательная и как Гордей должен быть благодарен судьбе.
И вместе с этими комплиментами он лил мне в уши, что Гордей не то, чтобы чмо, но его ждет долгая жизнь, в которой придется многому научиться. Он еще молодой, глупый, и успехи его пока незначительные. И его важно направлять, подталкивать…
И вроде бы все эти слова свекра несли смысл, что я поддержка для мужа, но в итоге они извращались в моей душе до “мой сын слабак и ждать от него многого не стоит”.
А эти шутки вскользь и наедине о прошлых неудачах Гордея? Подавались с якобы с отцовской любовью и беспокойством, но на деле мне скармливали яд. И я глотала. С восторгом.
Нет, никто никогда не говорил, что Гордей неудачник, и даже типа гордились им, но впитывала я то, что было спрятано под лживой заботой о сыне.
Месяцами, годами Вячеслав по капле пробивал мою слабую душу.
