Вот сейчас мы приедем — и за что хвататься? Его слушали, а меня — будут ли?
Когда паника схлынула, я осознал и принял случившееся, и стало ясно, что страшнее всего — потерять все, что он сделал. Меня будут провоцировать и проверять на прочность, и если я стану пятиться, все пропало.
Вспомнилась газета с результатами футбольных матчей. То, что лежит в моей голове, — гораздо круче! Но смогу ли я не облажаться?
«Вернись, не бросай меня, — снова мысленно взмолился я. — Я не могу один! Не справлюсь.
Надорвусь. Мне даже посоветоваться не с кем!»
Ответила тишина. Хорошо хоть девчонок он успел спасти, я бы точно не потянул, ведь и стрелять не умею! Или умею?
Вспомнился разговор с Ильей, где друг беспокоился о моей крыше…
«Душевном здоровье», — снова всплыло правильное понятие.
А если и правда у меня раздвоение личности, и вся чужая память — моя фантазия? Я помотал головой.
По вагону прошлась проводница и объявила громко и пискляво:
— Господа, просыпаемся. Через полчаса поезд прибывает на конечную станцию.
Что ж, это можно проверить сейчас. Я высунулся с полки и позвал:
— Валентина!
Невысокая круглая женщина подняла голову, улыбнулась.
— И ты вставай, герой! Почти приехали.
Значит, все-таки Валентина. И все прошедшее — правда. А память о будущем? Ядерная война в январе двадцать шестого года… Это — правда? Он знал, что у бабы Вали рак, а у мамы его нет.
«Узлы щитовидной железы, доброкачественная опухоль».
Скоро денежная реформа.
Советские рубли будут менять на новые деньги, а потом начнут бешено расти цены… Инфляция.
— Пашка, ты там живой? — позвала Наташка.
Покидать убежище было страшно, это означало принять вызов, а мне казалось, что я не готов. Тут безопасно, хоть и неудобно. Но вечно прятаться я не смогу. Как ей ответить? Что бы сказал я-взрослый?
«Козлик здоров, но слегка того-сь. Заезжен».
— Эй? — В голосе сестры проскользнуло беспокойство.
— Принимай тушенку! — брякнул я и спустился, отметив, что сделал это легко, тело стало более послушным.
Правда, сердце тарабанило в горле, и я весь взмок.
— Ха, я тоже тушенка.
— Натушенька, — пошутил я, не понимая, эту шутку придумал я-настоящий или подсказал я-взрослый, точнее, эхо его памяти.
А вдруг память тоже растворится, как растворился он сам? Что значит — изъятие? Его стерли из реальности? Хотелось верить, что нет, он живет где-то в другом месте.
— Паштушенька… Не звучит.
