Имеем право!
Лялина предположила:
— По-моему, если уж нас пригласили, то как раз для того, чтобы мы прошли в отделение.
Получается, что только милиция сейчас имеет какие бы то ни было права. И еще те, у кого оружие. То есть кто сильнее, тот больше прав. У врачей тоже есть права, потому что в их руках чужая жизнь.
Белая дверь в отделение была закрыта, и Игорь постучал. Выглянула девушка с рыжими кудрями, выбивающимися из-под колпака.
— Нам назначено посещение, — заявил Прудников. — Мы родственники Романа Мартынова.
Каждый раз, когда дед слышал эту фамилию, он напрягался. Ему было неприятно, что сын отрекся от его фамилии и даже имя сменил.
— Минутку, скажу Валерию Степановичу.
Дверь закрылась, щелкнула щеколда.
Помнится теща, очень суеверная женщина, говорила, что, меняя имя, человеку ломают судьбу, и он никогда не будет счастливым.
Я всегда улыбался с ее загонов, теперь же память подсовывала самые уродливые псевдофакты, чтобы подпитать мой страх. Да и сама больничная атмосфера не располагала к выздоровлению.
Люди, выживающие в таких больницах, делают это вопреки логике. Как и самоотверженны сотрудники, которые вытаскивают людей с того света. Казалось бы, все здесь говорит: «Оставь надежду, смертный! Дабы привыкнуть к земле, узри облупленную краску и треснувшие перила. Смотри на состарившийся унитаз с желтой коркой. Здесь все гниет и медленно умирает. Мухи между стекол. Плитка отваливается от стен. Гниют и скрипят половые доски».
Фантазия не успела разгуляться — к нам вышел лысоватый мужчина с обвислыми щеками и печальным взглядом, представился:
— Валерий Степанович Русак.
Пока он пожимал руки взрослым, я заметил дорогие часы на его запястье. Остановив на мне взгляд, Русак сказал:
— Мальчик, тебе лучше подождать здесь.
— Нет, мальчик пойдет с нами, — настоял дед. — Это сын Романа.
Русак скользнул в отделение, кивнул на пожелтевшие от старости халаты, висящие у входа.
— Наденьте, пожалуйста. И тапочки. У нас стерильно.
Мне достался халат с бурыми пятнами — то ли ржавчина, то ли кровь не отстиралась.
Мы переобулись и пошли за врачом по коридору. Он ступал осторожно, будто боялся потревожить больных, и все тоже начали идти на цыпочках мимо дверей с прозрачными окошками, они напоминали раздаточные, но застекленные."
"В палатах было около шести кроватей — я не останавливался, чтобы сосчитать их: таращиться казалось неприличным. Больные лежали под капельницами, некоторые стонали, отходя от наркоза.
