Дед объяснил девушке, что и где нажимать, встал в середине, обнял Наташку, гордо вскинувшую голову, и Бориса, раскинувшего руки. Я сел на корточки и показал «козу».
Девушка сказала:
— На счет «три». Раз, два, три, птичка!
Вместо птички из фотоаппарата вылезла готовая фотография, Борис с Наташкой ломанулись ее рассматривать.
— Я тут жирная какая, господи! — возмутилась сестра.
— А мне нравится! — сказал Борис. — Еще! Но теперь я сяду, как Пашка!
Мы поменялись местами.
— Птичка! — скомандовала девушка.
И появилась еще одна фотография четверых лучащихся счастьем людей.
Вот так посмотришь на запечатленные снимком Борину улыбку, Наташкины глаза, на деда, румяного и довольного, и аж радостно и тепло. Пожалуй, единственное, чем мне нравятся девяностые — мы умели радоваться таким простым вещам.
Потом мы бродили по окрестностям, посетили Александровский сад, сфотографировались на фоне постамента с названием нашего города, побродили по Старому Арбату. Дед специально вывел нас на Новый — показать экран, которым бредил Борис.
Брат пытался выпросить фотку на его фоне, но мы его разубедили. В основном, конечно, я, потому что со временем такой экзотики будет много.
Если бы был смартфон, брат и сестра запечатлели бы каждый дом, каждый памятник и перекресток, каждую группу уличных музыкантов и кришнаитов, но можно было сделать лишь десять снимков, и приходилось выбирать. Впечатлений брат с сестрой получили больше, чем за полгода дома.
И финальный аккорд — Макдональдс на Пушкинской, самый первый, культовый, где можно увидеть настоящих негров и арабов.
Модерновое по нынешним временам новообразование прилепилось к страшному офисному зданию, отдающему казенщиной. Гнутая коричневая крыша, светящийся логотип, обилие иномарок вокруг… Но они не интересовали юных Мартыновых, влекомых блеском евроремонта и предвкушением вкушения ритуально-западной пищи."
"Вспомнилась песня о том, что цинично продавали эрзац мечты. Макдональдс и есть мечта о красивой сытой жизни, где вместо злых и угрюмых подавальщиц — улыбающиеся девочки в красных униформах, вместо прокуренных, пропитанных запахом еды пыльных залов — выдраенные до блеска помещения, где все в тон.
У входа Борис остановился, как баран перед новыми воротами, и побледнел, оглянулся на деда с ужасом.
Я представлял, чего он боится — как тот мужик с дефлопе, что в нем разглядят деревенщину, которая может замарать чистоту и блеск, и выставят вон.
— Я все куплю, — улыбнулся дед.
