Я прихожу в КГБ и говорю: «Меня в отделе убивали, но не убили. Закопали в землю, но я выкопался». — «А где следы побоев?» — спрашивают меня. А я отвечаю: «Раны все заросли, зажили буквально за сутки. Такой я мутант. И только что из психушки». Что будет дальше?"
"— Ничего хорошего, — удрученно сказала Мария и перевернулась на живот, демонстрируя миру тугие ягодицы, достойные пятнадцатилетней девушки, — так что, нет никакой альтернативы убийству?
— Если видишь ее — укажи.
— Не вижу. Не вижу…
Мы полежали на берегу еще с полчаса, потом снова окунулись, и, замерзнув в воде, оделись.
Потом побрели домой, чувствуя, как горячий ветерок высушивает нашу одежду и тела.
За все время мы не встретили на пруду никого из знакомых, из тех, кто вчера провожал меня «в последний путь». И это порадовало. Не хотелось лишних вопросов, шепотков и разговоров за спиной.
Я шел и думал — как все обстряпать максимально умело, так, чтобы раздать всем сестрам по серьгам и при этом остаться в стороне. Чтобы никто не заподозрил, что казнь негодяев моих рук дело.
Что ни говори, не все менты такие глупые, как Федорчук. Те же опера, при их беспредельности глупыми не были. Особенно начальник отделения уголовного розыска. Вон он как все обстряпал с моим «трупом». И не подкопаешься. Кто может подумать на заслуженного офицера милиции, в чине не менее майора, кто может обвинить его в сокрытии преступления, совершенного его сотрудниками, да еще и в соучастии в этом преступлении. Всех повязал кровью — заставил бить меня, добивать, и теперь каждый боится раскрыть рот — ведь и он может попасть лет на двадцать на зону.
Перво-наперво нужно было начать с «братьев-разбойников». И брать их следовало на «горяченьком»…
Мы дошли до дома, переоделись, сняв влажные трусы и купальник. Я порывался еще разок приобнять Марию, завалить на постель (уж больно соблазнительно она выглядела на берегу, да и сейчас, расхаживая по дому нагишом, вызывала у меня стойкое желание), но она отбилась, сказав, чтобы я сохранил себя для ночи.
Видимо, после нашего разговора у нее резко испортилось настроение — да и немудрено, трудно превращаться из законопослушной тихой врачихи в убийцу или пособницу убийцы. Людей, воспитанных в почитании закона, никогда его не нарушавших, должно просто трясти от мысли о том, что я задумал.
Мы поужинали, потом Мария ушла в свою спальню и там затихла. А я лег на свой диван и стал обстоятельно обдумывать то, что мне предстояло сделать.
