Помню, когда я им болела, у меня температура была под сорок. Даже «Скорую» пришлось вызывать. А у вас температура поднималась?
– Поднималась, – пробормотала я, точно понимая, что без магии со стороны Арины не обошлось – мне даже казалось, что я кожей ощущаю присутствие волшебства, накинутого сетью на Диану Вячеславовну. Только, черт возьми, что еще за гуравирус?
– И как, сбивалась? – не отлипала от меня заколдованная Диана Вячеславовна.
– С трудом, – тихо ответила я.
– А сейчас у вас какое самочувствие? Хряки не прилетают? Лапу сосать не хочется? Мне после сна очень хотелось, – поделилась со мной ставшая сверхзаботливой преподавательница.
У меня из груди вырвался истерический смешок, который ею, судя по всему, был принят за кашель. Это что еще за бред? Хряки, лапы… Арина что, издевалась над ней? Что она там наколдовала?
– Нет, все хорошо, уже не хочется, – осторожно отозвалась я."
"– А вы попробуйте железное варенье и спать на потолке, – посоветовала Диана Вячеславовна. – Очень помогает. И главное, нас не заразите.
После этих слов она ушла, а я осталась стоять столбом посреди пустого коридора. Гуравирус.
Не зная, то ли плакать, то ли смеяться, я поспешила к кафедре. Там никого не было – кроме того, кто-то оставил ее открытой, мало того, еще и окно не захлопнул, хотя сколько раз Борис Арнольдович ругался из-за этого.
Я было направилась к окну, из которого дул наполненный осенним запахом листьев холодный воздух, как вдруг услышала странный звук.
То ли громкий вздох, то ли слабый стон.
Застыв на месте, я попыталась понять, что это за звук и откуда он доносится.
Стон повторился. Я тотчас оказалась около дальнего стола – там, за ним, сидел, прислонившись к стене, Карл Ротенбергер.
Глаза закрыты, длинные темные волосы спутаны, белая рубашка пропитана кровью – где-то уже засохшей, где-то – алой. Его грудь тяжело опускалась и поднималась, и с приоткрытых губ снова сорвался стон, наполненный болью.
Немец был ранен. И судя по всему – тяжело.
Сначала был ступор. Я просто стояла и смотрела на Карла, не зная, что делать и как помочь.
Потом – страх. Этот человек, возможно, хотел меня убить. И не только меня – моего Ярослава. Затем – нерешительность. Я понимала, что должна помочь Карлу, но он, возможно, снова попытается навредить нам. Не спасу ли я своего убийцу? После этого пришло отчаяние. Я не могла смотреть на то, как кто-то умирает на моих глазах – маг или человек. И в самую последнюю очередь появилась решительность – после еще одного стона.
