— Только я его продала, — поджимаю губы, сдерживая в себе слезы. — По любви, что ли?
Конечно, я любила наш дом, и свою в нем мастерскую. Солнечную, просторную и с красивым видом на сад.
Герман подходит ко мне, касается щеки и ласково улыбается:
— Конечно, по любви.
— А ты его обратно выкупил для Дианы… — у меня губы дрожат от обиды. — Хотел привести ее в наш дом.
— Я его выкупил сразу, как только смог, — хмурится. — Как только узнал. Без привязки к Диане.
— Но ты бы ее привел в этот дом хозяйкой…
— И жутко бы разочаровался, — горько усмехается.
— Фиса, я купил этот дом, потому что он часть нашей семьи, нашего прошлого.
— Поэтому я его и продала, — я опять почти рыдаю, — чтобы избавиться от нашего прошлого.
— Не позволю.
Наши напряженные взгляды пересекаются. Не моргаем, и я, не выдержав темного и пристального взгляда Германа, отступаю, но он хватает меня за запястья и рывком привлекает к себе.
Но не чтобы поцеловать.
А что прижать к себе и глубоко судорожно выдохнуть.
— Не позволю.
Я всхлипываю в грудь Германа.
. Вот сейчас я верю, что он не позволит отказаться от него, от нашего прошлого и будущего.
В нем и во мне нет больше злости, обид, ревности и претензий. Мы их, наконец, выговорили и прожили.
— Я сейчас начну плакать, — сипло говорю в грудь Германа, — и замараю тебя соплями и слюнями.
— Марай.
— Прекрати.
— Нет.
И я плачу, громко всхлипывая и дергая плечами, а Герман стискивает меня в теплых объятиях крепче.
Рубашка под моим лицом становится влажной и скользкой, но я никак не могу остановиться.
Я думала, что с мамой выплакала все, что могла, но нет. Выливаю на Германа все слезы, которые накопились за два года одиночества.
Но я все же затихаю и измученно шмыгаю. Герман прижимается щекой к моей макушке и хрипит:
— Прости меня, Анфиса, прости.
Глава 61. Ты всегда была моей
Сидим в коридоре на полу, плечом к плечу.
Я опухшая и зареванная. Шмыгаю, а кожу аж щиплет от слез. Герман достает из кармана пиджака платок и протягивает мне.
— Какой ты заботливый.
"
"Опять прыснула на него ядом, но я не со злости.
— Да, такой, — Герман хмыкает.
— Такой, — печально соглашаюсь и вытягиваю платок из его пальцев.
— И я хочу заботиться о тебе.
Прижимаю платок к глазам и зажмуриваюсь, будто пытаюсь выжать из себя последние слезы.
— Я тоже хочу, — опять горько всхлипываю, — чтобы ты обо мне заботился.
Нет смысла лгать после того, как я всю рубашку Германа залила слезами.
— Но боюсь… — у меня плечи вздрагивают.
