— Ты МНЕ про честь толковать станешь⁈ — как в человеческом голосе одновременно могли уместиться волчий рык и змеиный свист? Одним Богам ведомо. И то, знать, потому, что человеческого в том голосе не было почти. — Просидели на холме, рябчиков да белорыбицу жравши⁈ А теперь пришли с меня брать то, что мной с бою взято?
Вокруг зашевелилась тьма, и из неё, как из Пекла, стали проявляться вои. С налёту и не скажешь, живые или павшие — уж больно много крови на них было. Гул их сорванных голосов тоже на людскую речь походил слабо, а вот на гневный шелест мёртвых душ, навьев да неупокоенных — вполне.
Лица присных Святослава белели в ночи, как полтора десятка лун. Некоторые пошли красными пятнами — знать, не совсем совесть потеряли, видели, чья была победа, и какой ценой она досталась. Но тут такая уж служба княжья — своей воле воли не давай.
— Ты перечишь слову великого князя, Всеслав? — голос Ярославича звенел в ночи. Но на ярость это похоже не было совсем. Опять малыш решил за спиной старшего братца притаиться?
— Поле взяли мои вои, Святослав.
Возвращайся к пославшим тебя. Из добытого делите промеж собой то, что на том берегу Буга найдёте. И упаси кого из ваших Пресвятая Дева Мария и сам Господь Бог сунуться к моей дружине с разговорами про коней да железо. Здесь каждый сегодня по сотне братьев схоронил, да невесть сколько ещё схоронит сегодня-завтра, — словно подтверждая правоту загробного голоса, донёсся от одного из дальних костров предсмертный хрип, перешедший в булькающую икоту.
Один из черниговских поднял было руку перекреститься, да сделал это не ко времени быстро. И упёрся бородой в меч, что появился перед ним совершенно беззвучно. Светлое чистое железо держала рука, покрытая кровью настолько, будто шкуру с неё сняли чулком и надели наизнанку.
— Брось его, Лют, — повёл кистью, тоже совсем не белоснежной, Всеслав. — Ступай, Святослав. Помни слова мои. Крепко помни.
И повернулся к черниговцам спиной, садясь обратно к костру, чтобы промокнуть сырой тряпицей пылавший лоб Рыси.
В прошлом году, аккурат перед тем, как очутиться в порубе, Богам угодно было снова свести рати Яролавичей и Всеслава Полоцкого. Только в этот раз уже не по одну сторону, а по разные. Тот год был холодным и снежным. Март, посулив было тепла, врезал трескучими морозами, да так, что дерева́ в лесу стонали и лопались повдоль. С Лютом тогда и измыслили ту штуку.
В ночи вдруг раздались гулкие удары больших бубнов и волчий вой.
