— Я, княже, пьесу написал, — отчаянно краснея и пряча глаза, сказал Григорий. — Подражание Софоклу. Дозволь поставить под чужим именем. Лицу духовному невместно такими вещами заниматься, да только нет в том греха, я точно знаю. Пусть лучше люди серьезные пьесы смотрят, чем похабные пантомимы на ярмарках. Может, чему хорошему научатся из них. Вот!
И епископ протянул кипу бумаг, глядя на князя молящим взглядом. Самослав крякнул от неожиданности и погрузился в чтение. Он читал, бегло пролистывая страницу за страницей, а владыка сидел, чуть дыша.
Он ведь осуществил мечту своей юности, когда читал великих трагиков в монастырской библиотеке.
— А ты знаешь, — изумленно поднял на него глаза князь. — На удивление, неплохо. Поставим. Только хочешь совет?
— Хочу, — зарделся Григорий, который, как и все сочинители, оказался существом обидчивым и весьма чувствительным к критике.
— Это все уже было, понимаешь? — пристально посмотрел на него князь. — Это будет интересно полгода, ну год. А потом это забудут. Тебе не переплюнуть титанов прошлого.
Да и надо ли?
— Что ты предлагаешь? — расстроился Григорий, который правоту князя признавал полностью. Да, он написал плохое подражание великим пьесам прошлого. А что еще он может сделать?
— Что-нибудь свое напиши, — ответил князь. — Не подражай никому. Не думай, что все лучшее уже написали до тебя. Наплюй на всех этих Софоклов с Аристофанами. Они померли давно, а то, про что они пишут, интересно только потому, что больше ничего и нет. Перед тобой пустое поле, владыка! Что ты в нем посеешь, то и вырастет! Понял?
— Понял! — прошептал архиепископ.
На него снова упало небо, как это часто и бывало, когда он говорил с князем. — Это ведь можно какую-нибудь пьесу нравоучительную написать!
— Не надо, — поморщился Самослав. — Никто это смотреть не станет. Лучше про любовь напиши.
— Про любовь? — растерялся епископ.
— Про несчастную любовь, — кивнул головой князь. — Он любил ее, она любила его. Их семьи враждовали, а суровый отец нашел ей старого и некрасивого жениха.
Они хотели обвенчаться, но родители оказались против. В конце пьесы все умерли, а растроганная публика рыдает в голос. Я для тебя даже последние строки придумал:
Нет повести печальнее на свете
Чем повесть о Воиславе и Грете.
— Думаешь, это будет кому-нибудь интересно? — скептически посмотрел на него Григорий. — Сюжет, знаешь ли, княже, тоже весьма несвежий. Еще у Овидия нечто подобное было.
— Да кто тут про твоего Овидия знает, — попытался убедить его князь.
