Но с терпением у Гурова всегда были проблемы, поэтому он, дойдя до точки кипения, дождался момента, когда Щербаков переводил дыхание, чтобы взяться за него с новой силой, и твердо сказал:
– Товарищ генерал-полковник! Я все-таки офицер…
Продолжить ему не дали, потому что начальник Главка сделал вид, что не расслышал, и самым дружелюбным тоном поинтересовался:
– Кто-кто? Офицер? Где офицер? – Он огляделся вокруг, заглянул под стол и с самым сокрушенным видом развел руками: – Нет офицера! – И, ткнув в сторону Гурова пальцем, тут же загромыхал, найдя новую тему: – Это не офицер! Это чмо с битой мордой! Это истеричная баба перед месячными! Ты мне что говорил? Я не хочу быть генералом, чтобы не отвечать за чужие ошибки.
Тогда не совершай собственные, чтобы нам с Орловым за них не отвечать!
– Ну и мордовали бы меня. Орлова-то за что? – огрызнулся Лев.
– И давно ты у нас Господь Бог, что над тобой никакого начальства нет? – язвительно поинтересовался Щербаков. – Он твой непосредственный начальник, он за тебя отвечает, я – за него, за меня – министр, но и над ним начальство есть.
И министру тоже неслабо досталось! Так что до тебя уже, можно сказать, мелкая рябь дошла, а шторм далеко прогремел, – уже спокойнее сказал он и вздохнул.
– Товарищ генерал-полковник, я могу идти собирать вещи?
– Не придется, – устало ответил тот. – Ты Поповой в ноги поклонись и впредь молись на нее как на икону. Она с нашим министром в голос спорила, билась за тебя как за родного. Один бы я тебя не отстоял. И летел бы ты сейчас, обгоняя собственный визг, к ч‑ч‑чертовой матери, да не в отставку, а по статье, со всеми вытекающими!
– Какая Попова? – мгновенно онемевшими губами еле выговорил Лев.
У него в душе теплилась крошечная, крохотулечная, призрачная надежда, что вдруг это все-таки… Но это надежда с треском и грохотом рухнула, когда он услышал:
– Как какая? Дочка Попова, которого Болотиной хватило ума не назвать. Семейную династию продолжила, тоже в ФСБ служит и уже в звании отца догнала. Цены девчонке нет.
Если так и дальше пойдет, то, глядишь, и перегонит родителя."
"Поняв, что он натворил, Гуров обмер и проклял себя самым страшным проклятьем, но исправить ничего было уже нельзя.
– А теперь по делу, – продолжил Щербаков. – Скоро приедет человек, которому ты отдашь все документы Болотина. И, не дай бог, если там хоть одна бумажка пропала! Все дела, связанные с Ольшевским, закрыть! С розыска всех снять! По Парамонову, который в Болотина стрелял, закончит Крячко.
