Но стоило нам войти в столовую, как его ребяческий запал тут же испарился. В переполненной лысыми людьми столовой никто не разговаривал, единственным источником шума было радио и стук металлических ложек о тарелки.
Вадик хотел что-то сказать, но пересилил себя и молчал до тех пор, пока мы не сели за стол, – тогда-то он и прошептал, склонив голову поближе ко мне:
– Слышь, а че вообще тут за тюрьма такая? Все какие-то молчаливые, да и эти, шары бильярдные в форме, – странные ребята.
На секунду я открыл рот, чтобы ответить, поделиться мыслями, возможно, рассказать о том, что произошло со мной, но что-то меня остановило, словно кто-то всадил иглу под кожу.
«Рядом со мной единственный нормальный человек; видно, что он в шоке от происходящего и явно не понимает, куда попал, но вся эта история с новым договором… Как-то все странно, да и познакомились мы недавно, вдруг подстава какая. Нет уж, лучше буду молчать, от этого типа мне помощи не добиться, а лишний треп может все ухудшить».
Я пожал плечами и сделал вид, будто мне не до разговоров.
– Ну не хочешь разговаривать – как хочешь, а мне кажется, что тут хрень какая-то творится. Я ведь бывал в тюрьмах.
Я посмотрел на него с нескрываемым любопытством, но жевать не прекратил.
– Да, бывал. Мы с брательником, когда студентами в училище были, одному практиканту нос сломали указкой и кошелек подрезали, ну дети были, дураки, понимаешь?
Я смотрел на него с широко раскрытыми глазами: «Вот так дети».
– Ну, короче, этот хмырь заяву накатал, и мы на полгода с братцем присели, так сказать, в воспитательных целях.
Он это рассказывал с такой легкостью, словно речь идет о походе за молоком. Но другого я от него и не ожидал.
– В общем, я там с охраной подружился, все нормально было: с сигаретами, шоколадом, вечером футбол обсуждали. Короче, жили – не тужили. Я это к чему, там этих ребят иногда не заткнешь, если не с зэками, так между собой постоянно треплются, а эти, – он поводил глазами по столовой, – эти вообще какие-то зомби лысые.
Тут я с ним был согласен, но снова промолчал, лишь кивнул в ответ.
– Слушай, а ты перчатки когда-нибудь снимаешь? – Я посмотрел на его руки, облаченные в грязную плотную ткань.
– Пс-и-ас, – промямлил он набитым ртом.
– Чего-чего?
– Псориаз, говорю.
– Ясно. – Я незаметно поморщился и отвернулся.
После всех этих душевных излияний доверия к нему немного прибавилось, но все равно я старался быть осторожным, пока.
Вадика поселили в соседнюю камеру, чему он был совершенно не рад.
