Увидела директора школы, заплаканного Антона, и тут же схватилась за сердце, - ах ты пострел! Опять подрался?
- Можно войти? – поинтересовался Старцев.
- Конечно проходите.
- Мужчины и школьник вошли в коридор небольшой коммунальной квартиры. Внутри было влажно, пахло хозяйственным мылом.
- Я с-стирку затеяла. Вы уж извините, - пояснила женщина, - проходите в комнату. Наша вторая по коридору.
Старцев мотнул головой:
- Мы ненадолго, - скажите, а где ваш старший сын?
- Эдик? - мать явно удивилась, - а он то что наделал?
- Я проверил классный журнал, - вступил в разговор директор школы, - вашего сына не было на занятиях три дня подряд и этих.
- Эдик на кухне завтракает. А то, что на занятия не ходит, так это, в общем, я позволяю ему иногда…
Не дослушав женщину, сыщики направились по коридору мимо комнат жильцов и в ванной, где горел свет и шумела вода. За одним из кухонных столов, у окна, сидел молодой человек в семейных трусах и полинялой рубахе. В одной руке он держал кусок хлеба, в другой ложку, наполненную кашей.
Увидев незнакомых мужчин юноша замер.
Следуя букве закона Старцев спросил:
- Эдуард Хрусталёв?
Ответить с полным ртом тот не смог и просто кивнул.
- Уголовный розыск, одевайся, пойдёшь с нами.
Выпавшая ложка громко звякнула об алюминиевую миску, позади сыщиков всхлипнула и забилась в рыданиях женщина в фартуке. Скрипнула соседская дверь, и за тонкой стенкой кто-то съязвил:
- Допрыгался голубчик!
Старцев, Бойко и Васильков по очереди разговаривали со всеми задержанными, коих к обеду набралось пять человек.
Дабы между ними не было контакта, охрана МУРа поместила всех в отдельные камеры цокольного этажа и по одному доставляла, в так называемую допросную. Это специальное помещение располагалось недалеко от кабинета группы Старцева: два стула, стол, в дальнем углу рабочее место для писаря, который фиксировал каждый ответ допрашиваемого. Ничего лишнего и отвлекающего от процесса. Даже стенны были обиты мягким, однотонным материалом, чтобы допрос происходил в полнейшей тишине: ни шагов в коридоре, ни гула автомобилей, проезжавших по улице.
В такой обстановке у арестованного или задержанного, поневоле создавалось ощущение, будто жизнь его остановилась, и её продолжение зависит теперь исключительно от него самого. Сознаешься, расскажешь всё как было и снова за тикают часики, а коли заартачишься, то можешь и потерять несколько лет.
Первым оперативники допрашивали Эдуарда.
