Оберлейтенант-сапер на дальней койке оттянул с уха повязку.
— Это Сталинград, — прошептал Беккер. Маркус почувствовал, как дрогнула в его руке рука генерала.
Диктор Мартин Зелле, знакомый по победным сводкам с фронтов, надтреснутым голосом объявил:
— Передаем правительственное сообщение. Слушайте все!.. В Сталинграде, в городе, где в течение полугода решалась судьба Европы, героически погибла шестая армия вермахта. Ее солдаты дрались до конца. Они знали: от них зависела судьба всего фронта, безопасность их родины… Третье, четвертое и пятое февраля объявляются в Германии днями траура…»
— Насмешка судьбы! — с опасным злорадством изрек Беккер.
— Тридцатого января тридцать третьего года нацисты пришли к власти. Ровно через десять лет день в день агонизировала их самая лучшая армия…
— Но сегодня второе февраля, — проговорил Маркус, чтобы прервать рискованно нависшую тишину.
— Она погибла тридцатого января! — громко произнес Беккер, как будто эта дата имела какое-то роковое значение.
— Просто фюрер не пожелал омрачать свой юбилей и только сейчас приказал передать весть о разгроме. Дольше скрывать не имело смысла.
— Это тяжелое поражение? — глухо спросил Маркус.
Беккер наклонился к его уху:
— Это начало конца. Больше Германия никогда уже не поднимется. Она покатится к бесславной смерти.
— А новое оружие? А мой «фауст»?
— Прости за откровенность, но твой «фауст» может оказаться мальчишеской рогаткой против танковых лавин русских.
— Беккер осторожно высвободил свою руку из рук Маркуса. — Я слышал, твой помощник Айнбиндер продолжает работу над усовершенствованием фаустпатрона?
— Тешу себя надеждой.
— Врачи обещают вернуть зрение?
— Полагаюсь и здесь на талант доктора Боле.
Беккер глубоко вздохнул, распрямил занемевшую спину:
— Мне пора. Прощай, Маркус…
На другой день в госпиталь приехала фрау Ута. Сдержанно она объявила, что вечером в своем домашнем кабинете генерал застрелился. Прибежавшие гестаповцы опечатали все его бумаги, в том числе письмо, адресованное ему, Маркусу.
— Кажется, я понял дядю Карла, — проговорил Хохмайстер и порывисто отвернулся к стене.
15Особенно тяжело было по ночам. Ослабевало действие морфия, откуда-то изнутри, из глубин живых клеток приходила боль. Стонал, метался не один Павел. Казалось, не только люди, но и само огромное многоэтажное здание мучилось тоже. Клевцов боролся с искушением позвать сестру.
