Оставшиеся два дня Игнац хотел посвятить изучению Стамбула, который почти не знал, и особенно Крытого рынка. Кроме того, следовало подыскать место для срочных, внеплановых встреч, где бы он, Энвер и Шнель могли появляться в определенные часы хоть каждый день, не привлекая постороннего внимания.
После многочасовых странствий по городу, что при его ноге изматывало до предела, Цвиклинский остановил свой выбор на Галатском мосту, перекинутом через залив Золотой Рог между Эминеню и Бейоглу. Каракёй кёпрюсю, как называли турки этот мост, был одним из самых оживленных мест Стамбула.
Поскольку Цвиклинский и Шнель не знали друг друга в лицо, у касс ипподрома их должен был познакомить Энвер. В случае если кто-нибудь не сможет прийти, встреча автоматически переносилась на среду, когда устраивались вечерние скачки. Не спеша направляясь по Диван йолу к ипподрому, поляк часто останавливался. Он давал отдых больной ноге и внимательно приглядывался, нет ли кого-нибудь подозрительного. Правила конспирации были усвоены еще дома, до Испании, когда от него, профсоюзного активиста, требовалось немало ловкости, чтобы обмануть дефензиву — польскую охранку.
Однако Игнац немного нервничал и старался преодолеть это невольное волнение.
В Измире единственным близким другом Цвиклинского был отец Энвера, работавший вместе с ним в порту. Их дружба началась с того, что старик-азербайджанец стал помогать поляку учить турецкий язык. Оба немного говорили по-русски, и на первых порах это было большим подспорьем и учителю, и ученику.
Надир-даи, как звали азербайджанца, оставшись вдовцом, один вырастил сына. Старик мечтал дать Энверу образование и отказывал себе во всем, чтобы послать его учиться в Стамбул — в английский колледж — вернейшее средство выбиться в люди. Тогда мальчику не придется, как отцу, с утра до вечера за гроши гнуть спину на других. Поэтому Надир-даи очень расстроился, когда сын бросил колледж, решительно заявив, что плату за обучение повысили, а он не хочет отнимать у отца последний кусок хлеба, и устроился работать в типографию.
Последний раз Цвиклинский видел Энвера в начале весны, когда тот приезжал в Измир на похороны своего старика. Игнац сразу даже не узнал прежнего веселого юношу со смеющимися черными глазами-маслинами. Перед поляком стоял жилистый смуглый мужчина с усталым лицом, на которое легли уже первые морщины. Лишь глаза остались все такими же темными, глубокими, только теперь в них таилась неподдельная грусть и какая-то настороженность.
