Разрешите сразу приступить к делу, из-за которого осмелился вас побеспокоить?
— Конечно, голубчик. Конечно…
— Ваше превосходительство, мы могли бы разговаривать как соотечественники, как бывшие товарищи по оружию, на худой конец, как знакомые. Но я хочу говорить с вами как честный человек с честным человеком. Поэтому прошу верить в мою искренность по отношению к вам и быть таким же ко мне.
Бывший генерал нахмурился.
— Итак, перехожу к делу. Я пришел с двумя целями. Первая: убедить, что разделяю вашу точку зрения в отношении Советской России, спекулируя на этом, попытаться войти к вам в доверие и выведать как можно больше сведений, относящихся к вашему пребыванию в ЧК.
Как понимаете, эту информацию я обязан затем передать полковнику Сухову.
Николай Николаевич сложил на груди руки, с вызовом посмотрел на гостя.
— Понимаю, войсковой старшина, понимаю. Считайте, что вы уже втерлись ко мне в доверие… Итак, что вас с полковником Суховым интересует? Постараюсь сполна удовлетворить ваше любопытство.
— Господина полковника интересует многое, но все это нисколько не интересует меня.
Поэтому лучше будем считать, что мне не удалось втереться к вам в доверие, — усмехнулся Яков Филимонович. — Давайте перейдем ко второй цели моего визита, которая интересует уже меня, а не господина Сухова. Ваше превосходительство, почему чекисты не применили к вам никаких репрессий? К вам, дворянину и генералу, командиру белогвардейского корпуса и личному другу таких врагов большевизма, как генералы Корнилов и Деникин? Наконец, одному из лидеров русской политической эмиграции в Польше?
— В вашем присутствии я уже отвечал на подобный вопрос, заданный мне полковником Суховым.
Ничего к своим прежним словам добавить не могу.
— То есть большевики не сочли нужным мстить вам за прошлые заблуждения? Благородный жест с их стороны.
— Именно так, войсковой старшина. И никакая ирония по этому поводу неуместна.
— Я всецело доверяюсь вашему впечатлению и готов считать сегодняшних большевиков умными людьми. Ответьте, как, по-вашему, они могут отнестись к человеку, который начинал службу в Красной Армии, а затем перешел к белым.
К человеку, который, очутившись в эмиграции, подавлял Болгарскую революцию двадцать третьего года и почти два года находился с вермахтом в России. Но который в конце концов понял всю гнусность совершенных им деяний и готов кровью искупить свою вину перед Россией… новой Россией. Могут ли они поверить такому человеку?
— На подобные вопросы трудно ответить однозначно.
