Слова его лились бальзамом на израненную душу Эрминтруды, которая до этой минуты ни разу в жизни даже не заподозрила, что ее недопонимают. Она томно вздохнула и устремила на князя растроганные глаза, полные восторга и признательности.
– Удивительно, – выдохнула она. – Мне ведь еще при нашей первой встрече показалось, что вы необыкновенно чуткий человек.
Князь нежно пожал ее руку.
– Мы с вами связаны незримыми душевными узами. И вы тоже чувствуете это, ведь вы так не похожи на всех своих соотечественниц.
Эрминтруда была твердо убеждена, что лучше Англии страны в мире нет, и считала англичан господствующей расой, однако слова князя восприняла как комплимент, начав тут же перечислять качества, которые и впрямь, в ее разумении, выделяли ее среди гордых англичанок. А качеств таковых оказалось хоть пруд пруди: от неприятия твида и грубой обуви до чувствительной натуры, скрывавшейся (как удивительно точно подметил Алексис) за напускной веселостью.
– Вы – необыкновенная женщина! – охотно подтвердил князь.
Эрминтруда могла бы продолжать приятную беседу бесконечно, но в эту минуту доставили княжеские чемоданы и ей пришлось скрепя сердце удалиться.
К Уолли и Мэри она вернулась в приподнятом настроении. Величавая поступь супруги сразу привлекла внимание Уолли, который не преминул осведомиться, с какой стати она тут вышагивает, как умирающий лебедь. В ответ Эрминтруда предложила ему хамить среди тех, кому это нравится, ведь, будучи одинокой, страдающей и непонятой, она тем не менее обладала достаточным чувством собственного достоинства, чтобы не мириться с проявлениями грубости со стороны супруга или кого бы то ни было еще.
Затем, все еще под воздействием пламенных речей красавца мужчины, она рассеянно погрузилась в кресло, даже не заметив Князя, свернувшегося калачиком под стулом Уолли. Это неприятное открытие, к несчастью для миссис Картер, совпало с приходом всамделишного князя. Увидев статного незнакомца, кокер-спаниель помчался к нему засвидетельствовать свое почтение и принялся с радостным визгом напрыгивать, норовя лизнуть в лицо.
Эрминтруда, выйдя из оцепенения, но вся еще во власти сладостных грез, закричала:"
"– Уолли, ну зачем ты впустил Князя в дом! Этой скотине только на конюшне место!
– Ну вот, а я ведь тебя предупреждал, – проворчал Уолли, довольно ухмыляясь в усы. И добавил, глядя на несколько ошарашенного гостя: – Она не вас имела в виду.
