В руках у Гломова Лиза вела себя тихо и смирно, сохраняя на лице выражение оскорбленной праведности.
Через пару минут, спустившись по Лестнице Атлантов, в зале появились Таня, Ягун и Ванька Валялкин. С Ванькой они встретились только что – там, где лестница стыковалась с галереей, ведущей к берлоге Тарараха.
– Ну как? – спросил у Ваньки Ягун.
– Тарараха в берлоге нет. Зверье взбудоражено. Медведь рычит. Финист в стекло бьется. Я попытался их накормить, но они не едят…
– Проклятье… И Тарарах тоже! Я этого боялся.
Значит, это распространилось не только на магов, но и на всех взрослых на Буяне. Клоппик был прав, – озабоченно сказал Ягун.
– А твоя бабуся? Она тоже? – спросил Ванька.
Ягун отвернулся, точно не расслышав, и зачем-то с необыкновенной внимательностью стал разглядывать ногу атланта. Ванька хотел повторить вопрос. Таня быстро оглянулась на него и сердито округлила глаза.
– Ягун, выбрось все эти мысли! Мы не вправе думать, что кто-то погиб… Пока мы знаем одно: ОНИ ИСЧЕЗЛИ. Мы найдем способ их вернуть, – сказала она, невольно вспоминая пылающие глазницы Безглазого Ужаса, вещавшего ночью о гибели Тибидохса.
«Тибидохс опустеет. Навеки… Мертвый, разброшенный Тибидохс… Стены, комнаты, забытая трубка сторожа. Картины, латы, книги в библиотеке, скатерти-самобранки, пылесосы… Ничего не тронуто, только людей нет. Пустота и ужас… так было в Скаредо», – вновь услышала она его голос.
– Безглазый Ужас говорил, что видел розовый дым… А мы видели розовую вспышку. Свечение, которое прошило Гардарику насквозь, – сказала Таня.
– Как ты могла видеть? Ты летала ночью? – спросил Ванька.
– Да, летала.
– Одна?
– Какая разница? Да, одна, – нетерпеливо произнесла Таня.
– А почему ты сказала: «мы видели»? Оговорилась?
– Не придирайся к словам, – разозлилась Таня.
Она сама не поняла, почему солгала. Все вышло само собой, на автомате. Ванька с его чуткостью и способностью улавливать внутреннее состояние по мельчайшим внешним проявлениям быстро и с обидой посмотрел на Таню.
Ягун, остановившийся на нижней ступеньке Лестницы Атлантов, осмотрелся.
Мелочь с первого, второго и третьего курсов носилась по залу взбудораженными табунами. Гул стоял страшенный. Кто-то уже дрался, кто-то ныл, кто-то жаловался на голод. Ученическая вольница постепенно набирала силу.
Двое шустрых второкурсников, поймав за уши Конька-Горбунка, дали своему приятелю возможность на него забраться. Горбунок терпеливо позволил ему сесть на себя, а затем резко ударил задом.
