Пару вопросов он все же снисходительно подсказал, а затем заявил: «In solis tu mihi turba locis» [1] – и погрузился в созерцательное молчание, прерываемое лишь подозрительным причмокиванием, с которым старики возвращают языком на место отошедшую вставную челюсть.
Примерно на треть вопросов Таня ответила уверенно, на треть без особенной уверенности, а затем внимательно уставилась на Ягуна, мысленно вызывая его тем способом, который они обговорили заранее.
Поклеп и Медузия неторопливо прохаживались между рядами. Ваньке они напоминали надсмотрщиков на галерах, которые с таким же видом ходят вдоль скамей с прикованными гребцами.
Зуби же, как главный кормчий, зорко наблюдала за всеми со своего стульчика.
Семь-Пень-Дыр, зеленый и едва живой, стоически обводил кружочком ответы. Перо то и дело выскальзывало, и Дыр долго, как слепой, нашаривал его негнущимися пальцами. Дух-многознайка вампирил его по полной программе.
У Кузи Тузикова разом вспыхнули все его бомбы. Вспыхнули странно, точно это были не листы бумаги, а по меньшей мере бочонки со смолой.
Столб черного дыма поднялся к потолку. Великая Зуби покачала головой и указательным пальцем поправила очки.
Пользуясь облаком дыма как прикрытием, многие утратили бдительность и кинулись внаглую списывать. Однако сглазы Зуби разили и через облако. Таня услышала два визга и такое же количество писков.
Наконец дым надоел Поклепу, и он пробурчал заклинание:
– Дымос забодаллус смерчус врубонис!
По аудитории промчался ураган. Дым рассеялся. Поклеп огляделся.
Все, кроме зеленого Дыра, сидели с такими честными лицами, что невозможно было угадать, кого разили в дыму запуки и сглазы Зуби.
– Хм… Кое-чему они все же научились. В этом году темное отделение выпускает неплохой курс. Насчет беленьких сомневаюсь… В истории Тибидохса бывали курсы и «посветлее», – тихо сказал он Медузии.
Доцент Горгонова кивнула и, что-то высмотрев, решительно направилась к внуку Ягге.
– Ягун! Немедленно убери со стола портрет своей бабушки!
– Почему? В тяжелую минуту испытаний, когда нагрузки на нервные клетки непомерно возрастают, разве не важно иметь перед глазами лицо родного человека? – запротестовал Ягун.
– Прекращай демагогию! Ты отлично знаешь, что портрет тебе подсказывает!
– Портрет? Мне? Мамочка моя бабуся, как вы могли такое подумать?
Медузия наклонилась над его столом. Ее волосы зашипели. Играющий комментатор быстро отодвинул портрет.
– Все-все! Вопросов больше не имею. Обожаю тонкие намеки! – сказал он торопливо.
