Люди они небогатые, гостиница им не по карману, а смущать новых родственников постеснялись. К тому же в семье еще двое детей, сестра и малолетний брат.
Юля наблюдала за свадебным действом с ироничной улыбкой. Выйдя на балкон, позвала с собой Марусю. Та пошла неохотно, отлично понимая, о чем пойдет речь.
– Довольна? – усмехнулась старшая. – Окольцевалась?
– Мы любим друг друга, – сухо сказала Маруся, – и не хотим расставаться.
– Причина, – кивнула сестра, – это причина! И что, теперь вслед за мужем? На рубежи, так сказать, родины? На край земли, где бродят белые медведи?
– Белых медведей там нет, учи географию.
И вообще, Юль! Может, не надо?
– Не надо, – с деланой готовностью согласилась сестра. – Ты права – уже не надо. Поздно. Раз нет мозгов – что уж теперь. Нет, против него я ничего не имею! Лешка вполне. Он-то да, а вот ты, Маша, дура. Езжай, милая, езжай! Бросай институт, покупай валенки и тулуп – и вперед! Обустроишься, обзаведешься новыми друзьями, офицерскими женами. Будешь на общей кухне капусту квасить.
А что? Витамины. Там же с витаминами плохо? Институт побоку, понятное дело. Зачем тебе там, в гарнизоне, высшее образование? Английский, французский – зачем? С медведями разговаривать?
– Да нет там медведей! – закричала Маруся – И институт я окончу! А ты… Да что ты понимаешь в любви? Вечно над всеми подтруниваешь, над всеми насмехаешься и вечно всех осуждаешь! Вот влюбишься – тогда посмотрим!
– За меня не волнуйся, – усмехнулась Юля. – Так, как ты, точно не влюблюсь! Чтобы разум потерять? Нет, не мой случай.
Спустя час старшая ушла, и младшая успокоилась. И все-таки вечером разразился скандал.
С несвойственной ему резкостью и на повышенных тонах Александр Евгеньевич требовал от Маруси окончить институт, а уж потом воссоединяться с законным мужем.
– Для нас и так это большая беда, – повторял он. – Беда, что ты уезжаешь.
Ася бегала вокруг мужа, подавая ему то воду, то сердечные капли. Маруся отстаивала свои права, и в ее сторону летели искры, исходящие от Аси.
Молодой муж молчал. В конце концов профессору стало плохо, от «Скорой» он отказался, но согласился уйти к себе.
Ася с укоризной смотрела на падчерицу, и Маруся пошла в отцовский кабинет."
"Сердце сжалось от жалости. Как он постарел! Поседел, полысел, располнел. Под глазами набухли мешки, лицо в морщинах. «Папочка, бедный мой папочка! Сколько тебе досталось! А тут еще я…» Маруся села на край кровати и взяла его за руку. Разрыдались оба.
