Усевшись у окна, опять загрустил, получалось, что старшая, Юлька, нужна бабке с дедом, а младшая, ангел Марусечка, не нужна никому. Родители жены обожали старшую и были почти равнодушны к малышке. Да-да, все объяснимо, старики Юльку растили.
И все-таки работа отвлекала, хотя бы на пару часов он забывал о своем необъятном горе, но, как только выходил за ворота университета, горе мокрой, тяжелой медвежьей шкурой наваливалось на него, и профессор начинал задыхаться.
Коллеги, как могли и умели, пытались поддержать вдовца.
Мужчины со вздохом похлопывали по плечу, смущенно произносили пустые и банальные слова утешения: дескать, время лечит, держись и тому подобное.
В такие минуты он их ненавидел.
И женщины не отставали, совали какие-то пирожки и бутерброды, варили кофе, подносили чай, переглядываясь, громко вздыхали, а он старался поскорее сбежать от всех этих искренних, но так ранящих слов, от этой банальщины, от них самих, счастливых и благополучных. Что они могут понять? Что могут понять о его горе?
После занятий, когда разбегались торопливые студенты и расходились уставшие преподаватели, профессор оставался в пустом кабинете и долго сидел там, не включая невыносимо яркую, отвратительно мигающую лампу дневного света.
Иногда зажигал настольную, почти ночник, которая не била в глаза и не раздражала. Он смотрел в темное запотевшее окно, пытаясь понять, как ему жить. Как жить теперь, когда все стало неинтересным, ненужным и потеряло краски и вкус, звук и запах, но главное – смысл.
Коллеги твердили, что у него дети, а значит, надо карабкаться и жить. Две дочки – это и смысл, и стимул. Профессор вяло кивал. Ну да, все так, не возразишь. Только почему он не видит в этом ни смысла, ни стимула? Почему с уходом жены все стало мелким, неинтересным, незначительным, даже его любимые дочери? Наверняка в нем изъян, душевный порок, дефект. Видимо, поэтому он так долго не женился. И только тогда, когда встретил Катеньку, жизнь обрела цвет и запах. Жена была для него всем – миром, вселенной, галактикой! Только с ней он обрел себя, только с ней был спокоен и счастлив.
Как можно смириться с этой несправедливостью? Как можно свыкнуться с этим? И как с этим жить?
За окном уже было черно, и он давно потерял счет времени. Сколько он просидел здесь, в темном пустом кабинете, где пахло клеем, дерматином и пыльной бумагой? Домой, домой! Надеть плащ и кепку, взять зонт – на улице был дождливый октябрь – и наконец двинуться к дому.
