Мне определенно нужно знать больше.
— Нет, не нужно.
— Цы-ц, Энн. Я слушаю.
Длинны моих рук не хватало, чтобы закрыть Лиззи рот. Мне нужно было дотянуться до ушей Мала. Я боролась с ним, но он слишком легко стряхнул мои руки, вот же хитрюга.
— Она частенько писала перманентным маркером на своем бедре твое имя, — доложила предательница в лице моей сестры.
Заявляю официально: Лиззи налажала. Существует большая вероятность того, что вскоре у нашей мамы останется только один ребенок, если она продолжит говорить.
Учитывая необычное мамино замечание, что у нее полным-полно детей на работе, потеря не должна особо надолго подкосить ее.
— Это ложь! — выкрикнула я, покрываясь холодным потом.
— А она писала его на внутренней стороне бедра? Готов поспорить, что писала, шалунья, — Мал схватил меня за запястья, удерживая их напротив своей груди. В качестве эффективного средства, направленного на то, чтобы остановить меня от попыток избить его до крови. — Что насчет маленьких сердечек, с торчащими из них стрелами — их она тоже рисовала?
— Я не знаю, — моя любимая сестрица присела в кресло, скрестив ноги.
— Но она постоянно подписывалась, как Энн Эриксон.
— Я так тронут, что ты возьмешь мою фамилию, Тыковка, — Мал попытался поцеловать мои кулаки. — Нет, черт, это так здорово с твоей стороны. Для меня это означает целый мир. Моя семья будет от тебя в восторге.
— Ла-ла-ла-ла, — пела я во весь голос, заглушая их обоих, как только могла.
— И она снова и снова пересматривала клипы со «Стейдж Дайв».
Кроме того, в котором ты целуешь ту девушку, — Лиззи щелкала пальцами, а лицо было напряжено в попытке вспомнить. — ’Last Days of Love’ — вот, что за песня то была. Она наотрез отказывалась его смотреть, даже покидала комнату, если его начинали показывать.
Мал затрясся подо мной, надрываясь от смеха. У парня была истерика. Даже глаза его блестели от непролитых слез, ох и недоумок. Большая рука взяла меня за затылок и прижала лицо к его щеке.
— О-оу, Энн.
Ты ревновала?
— Нет.
Да. Страшно, страшно ревновала. Тот поцелуй опустошил мою подростковую душу и заставил слушать печальные песни почти год.
— Моя бедняжка.
— Замолчи.
— Я не собирался ее целовать. У меня рот соскользнул, — сказал он, стараясь быть искренним, и потерпел неудачу. — Клянусь, я пытался сберечь себя чистым для тебя. Скажи, что веришь мне, пожалуйста.
Я обозвала его чем-то противным.
Он засмеялся еще сильнее, от чего затрясся весь диван.
