Я не имел права мешать ее исцелению, однако видеть Марину, хотя бы так, хоть изредка — запретить себе не мог.
Сам не понял, как совершил переход. Предчувствие гнало меня ураганом к цели. Кажется, я только вдохнул холодного ночного воздуха, как уже оказался в коридоре лазарета.
Я мог перемещаться по территории академии порталами, мог, однако… дядюшка установил дополнительную защиту от меня и моей магии. Он полагал, что однажды я не сдержусь, и все же пожелаю прикоснуться к девушке.
Я не стал рисковать, взламывая щиты, отчасти потому, что лорд Арван окрикнул меня, отчасти, потому что мог не рассчитать сил и разрушить здание.
Мне пришлось дождаться запыхавшегося ректора и наблюдать за тем, как он торопливо и решительно снимает собственную вязь заклинаний.
— Нет! — Я трижды пожалел о том, что не рискнул ломать защиту. Потому что в момент, когда я отворил двери ее палаты, Марина пропала на моих глазах в ослепительной белой вспышке. — Не-е-ет!
Глава восьмая
Марина
Последнее, что хранит моя память — это то, как я вдруг из больничной палаты оказалась в неизвестном месте.
Мало того, мной воспользовались словно живым щитом. И я бы поняла, будь человеком, которого я должна спасти ценой своей жизни, Лейнард. Но нет, та, кого я закрыла собой была леди Аэлья Розмари тер Глоуддак. Она же леди Мариэль.
Это взбесило меня неимоверно."
"Мысль о том, что я стала разменной монетой ради Аэльи билась в моей голове набатом, наверно, именно она заставляла очнуться. Я знала, что все еще существую.
Знала, что вроде как жива, хотя объяснить то, что несмотря на чудовищный удар я не только не умерла и не утянула Феликса с собой на перерождение, не в силах.
Я ничего не видела и толком не ощущала своего тела. Если говорить конкретнее, у меня попросту болело все. И в этой мешанине, когда колет, тянет и ноет во всех частях тела, понять могу ли я чем-то пошевелить, сложно. Не было сил даже на то, чтобы открыть глаза.
Однако при этом я могла думать, пусть даже это и причиняло мне боль.
А ещё различать звуки вокруг себя.
Самый противный из всех — это рыдания. Блондинка подвывала и что-то бормотала, всхлипывая. Разобрать ее слова не выходило. Но ее плач ввинчивался в мозг не хуже сверла. Хотелось встать и наконец заткнуть эту блаженную.
Еще свистел ветер. Во всяком случае, мне так казалось. Фьють. Фьють. На грани скрипа…
И шепот. Мне чудился шепот. Многоголосый и потусторонний что ли… Он куда-то звал, уговаривал, порой грозил и даже умолял.
