Оказываемся в автомобиле с Софией, тогда как Гореев заталкивает Олесю во вторую машину и сам садится за руль. Жена Гореева молчит, перебирая пальцами ручки сумки, а я имею возможность рассмотреть её. Милая. Подобна Олесе, которая неосознанно вызывает симпатию одним лишь своим видом. Мне кажется, сейчас на её лице читается обречённость и осознание, что недолгая радость от приезда мужа, сменится на бесконечную вереницу печальных дней.
– София, вы выставили условия Александру?
– Нет, – шепчет едва слышно, и мне приходится наклониться, чтобы уловить ответ.
– Сейчас поедем в ЗАГС, подадим заявление, а через месяц он станет свободным человеком.
И либо она не знает, какое положение занимает её муж, либо…
– Соня, за те девять лет, что Александр отсутствовал, он стал довольно состоятельным человеком. Вы состоите в официальном браке, поэтому имеете право на часть имущества и средств. При грамотной работе адвоката суд удовлетворит ваш иск на раздел, при условии…
– Вы не поняли, – она поднимает заплаканные глаза, который обдают тоской.
– Я его ждала. Его самого. Что у него есть – неважно, важно, что теперь его нет у меня.
Открываю рот, чтобы возразить и наставить Соню на путь истинный, по обыкновению измеряя всё материальным аспектом, но слова тонут, когда по щеке женщины одна за одной скатываются слёзы. Остаток пути проходит в молчании, и лишь иногда Соня убирает предательские слёзы своей личной трагедии.
– Интересно, она действительно не понимала, что он не вернётся? – спрашиваю Олесю, провожая взглядом Гореева с супругой, поднимающихся по ступеням ЗАГСа.
– Она просто любила, – пожимает плечами, но поймав мой вопросительный взгляд, продолжает: – Ах да, я забыла, что вам это слово не знакомо. Любовь, Максим Максимович, заставляет людей надеяться и верить несмотря ни на что. Верить человеку, которому отдано сердце; верить обещаниям, словам, иллюзиям в конце концов. Женщины умеют ждать. Ждать вопреки всему. Но только тогда, когда есть ради чего. Сегодня её ожидание потеряло смысл.
В этот момент палящее солнце скрывается за неожиданно набежавшими тучами, обдав нас порывом ветра, и Олеся сжимается, обхватив себя руками. Тонкая рубашка продувается, а её кожа тут же покрывается мурашками. Снимаю пиджак, накидываю на её плечи и вижу, как она кутается в него, а затем совершает жадный вдох. Так и стоим в молчании, ждём, пока из дверей ЗАГСа появится две фигуры, одна из которых нашла в этом здании освобождение, вторая – разочарование.
