Хотелось спрятаться или провалиться под землю. Стыдно. Вот сейчас реально стыдно.
– Стой! – за мной бросился. – Куда ты?! Я отвезу.
Дэн вернул меня в машину. На всякий случай даже заблокировал двери, прежде чем плавно отъехать от озера. В город мы возвращались еще более напряженными, чем когда выезжали из него.
– Притормози, пожалуйста, на перекрестке, – единственное, о чем попросила, нарушая давящую тишину.
– Ева… – позвал Казанцев, когда взялась за ручку пассажирской двери.
– Мне надо домой, – проговорила, не глядя на него.
Фары продолжали освещать дорогу: хоть и лето, но уже успело прилично стемнеть, а фонари в моем районе большая роскошь. Было тихо, только на площадке возились припозднившиеся дети, а родители на лавочке рядом негромко болтали. Я надеялась, позвонить Вике и забрать у нее собаку, потом уже пойти домой. План провалился сразу как свернула к подъезду. Мама ждала под тусклой лампочкой Ильича: в руках телефон, поза напряженная… Мне конец.
– Где тебя носит?! – мама заметила меня.
Я обреченно поплелась к дому: и так плохо, она еще…
В нашей семье главным был не отец, а мать. Взрывная жесткая женщина и спокойный уравновешенный мужчина создавали поразительную пару. Отец – врач в местной областной больнице; интроверт, склонный к меланхолии. Мама – повар от бога с задатками автократа. В ресторане, которому она оказала честь работать, царил абсолютный тоталитаризм, полная монархия. Папа уже полысел, да и брюшком обзавелся, мать, напротив, оставалась поразительной красавицей в свои сорок с хвостиком.
Как они нашли друг друга, влюбились и прожили в достаточно крепком и счастливом браке двадцать лет – даже для меня загадка. От матери мной была унаследована внешность, от отца только рост, характером пошла в покойную бабушку. И слава богу! Потому что папа – улитка, а мама – бульдозер. Лучше уж что-то среднее.
– Мама, я… – начала, но эмоции нахлынули, и я разрыдалась.
– Ева, девочка, что случилось? – мама притянула меня в объятия, обеспокоенно поглаживая по волосам.
Эта несвойственная ей нежность обескуражила, и плотину прорвало: никакой правдоподобной лжи заготовлено не было, а унизительная правда судорожно рвалась наружу. Я захлебывалась, рассказывая с самого начала. Было больно и стыдно, но желание выговориться слишком сильно. Хочу, чтобы меня поняли и уверили, что не такое уж я и аморальное чудовище.
– Ах он подлец! – взорвалась мама, услышав, что произошло в машине.
