Мы были близки, но даже мне он не рассказывал о семье. Вряд ли Герман обрадуется, что я обсуждаю с его подчиненными наши проблемы. — Ешь давай, — скомандовал Костя, отодвинул для меня офисное кресло.
Как только Костя сообщил, что Герман едет в клуб, у меня пропал аппетит, но обижать управляющего не стала. Впихнула в себя немного еды.
— Как ты жила все это время? — я видела, что ему хотелось поговорить, но мне было не до этого. Я думала о встрече с Германом.
— Нормально. Работала, потом пришлось уволиться.
— Вижу, что говорить ты не хочешь, не настаиваю.
Поля, я тебя очень прошу, не поднимайте шум. Клиентов мне распугаете. Герман после твоего побега, словно с цепи сорвался, совсем другой человек. Постарайтесь тихо разобраться. — я кивнула, а сама анализировала слова управляющего. — Я в зал выйду. — Костя забрал с собой поднос, пробурчал, что я ничего не поела и ушел.
Места себе от волнения не находила. Вытащив из сумочки две таблетки, проглотила не запивая. Только бы зрение не подвело. Тогда Герман точно вычеркнет меня из жизни дочери.
Я и без предупреждения Кости поняла, что не знаю Черногорова.
Услышав четкие уверенные шаги за дверью, я уже знала, кто сейчас войдет. Створка резко распахнулась. Я плохо видела его черты лица, но и без этого поняла, что Герман недоволен моим появлением. Не хотелось показывать, что я напрягаю зрение, да и врачи не советовали это делать.
— Зачем ты пришла? — процедил он зло слова. Я забыла все, что собиралась ему сказать. Герман закрыл дверь, сделал два шага по направлению ко мне.
Ощущение, будто на меня надвигается хищник, захотелось отступить. Он стоял рядом, я могла уловить запах его парфюма, но впервые его близость заставляла меня дрожать не от страсти, а от страха.
— Я хочу поговорить о Маше. Хочу, чтобы ты ее вернул, — наконец-то я собралась и заговорила. — Мама не имела права отдавать тебе мою дочь.
— Она не отдала, она продала! Маша не только твоя дочь, но и моя!
— Я этого не отрицаю…
— Тогда почему я не знал о ее рождении?! — крикнул он так, что я отступила.
Костя просил не поднимать крик, но разве в таком состоянии Герману можно что-нибудь сказать. Любой мой ответ вызовет очередную волну гнева.
— Прости. Я думала тебе сообщить. Правда, много раз хотела позвонить и рассказать.
— И почему не сделала?
— Не хотела влезать в твою семью, — решила сказать правду. — Я думала не о себе, когда скрыла рождение Маши.
— Мне все равно, о чем ты там удумала. Дочь будет жить со мной.
