– Смотри, Криська, – предостерегала она, когда они оставались вдвоем и могли поговорить так, чтобы их никто не слышал, – подальше надо от Красопета, ну его, к лешему… Никто не знает, что там у него в голову насовано… сама подумай – молодой красивый мужик всю жизнь среди заключенных баб собрался провести – это что такое? Ну, явно ведь либо с башкой не дружит, либо что-то за душой гнилое имеет.
– Почему – гнилое? – не понимала Кристина, хотя у нее тоже шевелилось какое-то недоверие к внезапно заинтересовавшемуся ею старшему лейтенанту.
– Да потому! – отрезала тетя Зина. – Какой нормальный мужик захочет всю жизнь смотреть на баб, которые не детей рожают и борщи мужьям варят, а форму полицейскую строчат, потому что кто мужика убил, кто наркотиками торговал, кто украл что? Мы ж тут все бракованные…
Кристина была с этим не согласна, но благоразумно держала язык за зубами – тетя Зина оставалась единственным человеком, с кем можно было поговорить, потому что остальные заключенные хоть ее больше и не трогали, но и внимания никакого не обращали, устроив такой молчаливый бойкот.
Если бы не тетя Зина, Кристина уже рехнулась бы от тотального молчания, потому ссориться с ней не стоило.
Однажды ее вызвали в оперчасть.
Кристина шла туда с опаской – тетя Зина рассказывала, что начальница, или «кума», как ее называли зэчки, была женщиной хитрой и вербовала себе «агентуру» так виртуозно, что вышедшая после беседы зэчка и сама не понимала, как подписалась на «добровольное информирование».
Однако в оперчасти Кристину ждала не «кума», а старший лейтенант Зобов.
Он сидел за столом и листал дело – ее дело, как сразу поняла Кристина.
– Гражданин начальник, заключенная Задойная, срок… – начала Кристина, но он перебил:
– Проходите, Кристина Алексеевна, присаживайтесь. – И в глазах его мелькнуло что-то нехорошее. – Ну, как срок? Идет?
– Идет…
– А скажите-ка мне, Кристина Алексеевна, что все-таки произошло с осужденной Иванченковой?
Кристина похолодела.
С Иркой Иванченковой вышло как-то само собой. Наглая деваха, несмотря на запрет Зобова, продолжала втихаря гнобить Кристину, когда была уверена, что никто, даже всевидящая Ксанка, этого не замечает.
И Кристина не выдержала.
В бане, когда они остались вдвоем, она вдруг резко повернулась и уставилась Ирке в лицо. Та спустя пару минут сделалась вялой, и Кристина, не сводя с ее лица взгляда, велела ей взять таз, налить в него кипяток и окунуть туда голову.
