Однозначно определить характер отношений Ставрогина с Лизой и Марьей Тимофеевной на основании того, что сообщается в тексте романа, невозможно. Но даже материальное доказательство половых связей – всех этих младенцев – можно оспорить. Здесь сюжетная линия Ставрогина снова перекликается с линией Степана Трофимовича. Ребенок Марьи Тимофеевны – лишь плод ее воображения. Даша, по-видимому, не забеременела. Связь Лизы со Ставрогиным, каков бы ни был ее характер, продолжается лишь одну ночь, а наутро Лизу убивают. Единственного реально существующего ребенка в романе рожает Марья Шатова – того самого ребенка, который обращает Шатова от неверия к вере, ребенка, рожденного падшей женщиной, уподобляющейся Пресвятой Деве, любимой Достоевским Сикстинской Мадонне[137].
Как мы видели в предыдущей главе, эта сцена в романе несет весть о чуде преображения. Если отцом ребенка был Ставрогин, его роль в центре возникающей в романе иконы искупления вновь поднимает вопрос о Божественном происхождении."
"Однако сейчас нам необходимо проанализировать событие, являющееся моральным ядром «Бесов».
Каковы бы ни были грехи Ставрогина в отношении других женщин, наиболее серьезное обвинение против него – это обвинение в изнасиловании малолетней девочки Матреши, ставшем причиной ее самоубийства. Это тема исключенной цензурой главы «У Тихона». Глава «У Тихона» – это исповедь, и в этом качестве она занимает в романе значительную – хотя, как мне представляется, весьма двусмысленную – позицию[138]. В двух важных смыслах преступление Ставрогина и его последующее признание – это наследие, доставшееся от Степана Трофимовича.
Само преступление пассивно, а признание сделано в письменной форме. Признание Ставрогина в совершенном преступлении (он соблазнил малолетнюю девочку и не воспрепятствовал ее самоубийству) – вполне осязаемый материальный объект: отпечатанный за границей документ, «три отпечатанных и сброшюрованных листочка обыкновенной почтовой бумаги малого формата. Должно быть, отпечатано было секретно в какой-нибудь заграничной русской типографии, и листочки с первого взгляда очень походили на прокламацию» [Достоевский 1974в: 12].
Когда Достоевский описывает что-либо с таким вниманием к физическим деталям, этот предмет обязательно имеет символическое значение. Здесь присутствуют все характерные для него классические сигналы тревоги: признание оформлено в печатном виде и оно исходит из-за границы. А на религиозном уровне возникает перекличка с Апокалипсисом.
