– Еще один труп – и мы возьмем дело под личный контроль, – отрезал арбитр и выключил связь.
Отражение словно насмехалось над Германом и лишь усиливало раздражение.
Он вышел из зала, хлопнув за собой дверью.
Однако в амфитеатре было пусто, как и на сцене. Разве репетиция не должна была еще продолжаться?
«Может быть, они уже закончили и переодеваются?» Но где тогда Антон, которого он попросил сегодня проследить за Ириной? Он ведь не мог пойти в раздевалку вместе с балеринами? Или их отпустили настолько раньше, что все успели разойтись по домам?
На всякий случай, Нагицкий поспешил к раздевалкам и, едва подойдя, услышал хохот, чьи-то громкие возгласы, снова смех.
Он и не подозревал, в каком напряжении провел последние несколько минут.
«Так действительно можно стать параноиком». Но куда же подевался его помощник? Наверное, он зря себя накручивает, и они действительно поехали обратно в квартиру, хотя Герман и просил дождаться его.
Отойдя чуть поодаль, он набрал номер телефона Ирины и принялся вслушиваться в длинные гудки.
Первый, второй, третий…
На четвертом дверь раздевалки открылась, и его девушка выбежала из раздевалки в компании еще нескольких танцовщиц.
Она его увидела, но направилась быстрым шагом в противоположную сторону – к сцене. И телефона у нее с собой не было.
– Ирочка!.. – негромко окликнул он ее.
Та воровато оглянулась, но лишь ускорила шаг.
«Что за ерунда?»
Выждав, пока все покинут раздевалку, Герман отправился на сцену.
За то время, что он бродил туда-сюда по театру, появились и балетмейстер, и пианист, уже занявший свое место. Танцоры становились в позиции, им объявили тему…
Повеяло талантом. Многогранный разношерстый вкус непохожих друг на друга людей. Как салат, намешанный сумасшедшим поваром, где капуста соседствует с мороженым.
– Владимир, – Нагицкий подошел со стороны кулис и обратился к постановщику, – я могу украсть у вас Ирину? Буквально на пару минут.
Тот сдвинул брови, насупившись, скрипнул зубами, но возразить не посмел.
В конце концов, спорить с тем, кто платит тебе – и хорошо платит – за послушание и молчание, контрпродуктивно.
– Эльтова, – мотнул головой балетмейстер, – выйди.
Вот только вместо того, чтобы пойти к нему, Ирина бросила, даже не обернувшись:
– Я хотела бы продолжить репетицию.
То, каким тоном и с каким видом это было сказано, вызывало только одно желание – побиться головой о стену.
