Я сделал ошибку, я признаю это. Но я не хочу терять тебя.
Я смотрю на него, и в этот момент понимаю, что всё кончено. Как бы сильно я его ни любила, я не смогу жить с этим.
— Гордей, — говорю я тихо, но твёрдо. — Как бы ты ни пытался всё объяснить, это ничего не меняет. Мы больше не можем быть вместе."
"— Не говори так, — его голос звучит умоляюще, и это разбивает мне сердце ещё сильнее. — Мы сможем справиться, я всё исправлю…
— Нет, — я качаю головой. — Может, ты и справишься. Но я — нет.
Между нами опускается тишина, тяжелая, как этот серый питерский вечер.
Глава 5. Гордей
Эта тишина давит. Буквально пригвождает к месту, а я не свожу растерянного взгляда со своей Марты.
Она отпускает нас и не готова биться с моими демонами, а я не готов отпускать ее.
И пусть Ольга, как маленький болт собственного механизма жизни, мне надо сделать хоть что-то, потому что Марта незаменимая деталь, мать его, моего существования.
Первый раз когда это случилось, я много часов обдумывал, как, черт возьми, до этого докатился…Но, жизнь на два города, вечные поездки, которые изматывают порой до апатичного состояния, в купе с бесконечными сборищами депутатов и прочих, это полный аллес.
И да, я когда-то выбрал эту жизнь сам, и Марта меня только поддержала, верила в нашу семью, в нас. Вселяла надежду в меня, что мы справимся, и я, черт возьми, согласен, мы справлялись. Долгое время. А потом, один момент, и кажется, что нет.
Я, то тут, то там, порой даже не замечающий смены пейзажа за окном. Голову поднял и ты уже в промозглом Питере, опустил и вот в неспящей Москве.
Жена, имеющая тотальную независимость… И тут вдруг пришедшее осознание, что каждый из нас проживает свою жизнь.
Да, по-банальному, в одной ячейке общества, но мы все имеем личную жизнь, не связанную друг с другом ничем, кроме названия семьи. Выросшие дети: сын, у которого уже жена и ребенок, дочь, которая давно послала бы нас обоих далеко и надолго, не будь у нас денег в избытке… Марта и я.
И ты будто со стороны наблюдаешь, как от твоей некогда сплоченной и теплой семьи — не осталось ничего.
Даже гребанных крошек.
Тебя будто уже даже и не ждут, привыкшие к этой обыденности, не встречают, а ты нет, нет, да задумываешься о былом уюте и эмоциях.
Чья в этом вина? Наша? Моя? Ее? Не ответит никто. Я виноват лишь в том, что допустил подобное, осознавая, что если правда вскроется, я не буду готов потерять свою супругу.
Разглядываю ее, такую утонченную и сексуальную в своей тяге к истории и культуре.
