Неужели думаешь, я не смогу полюбить твоего пацаненка? — спрашивает мягко, так, что аж сердце начинает щемить.
Беру его руки в свои и тяну их вверх:
— Кир, ты чего? — спрашиваю дрожащим голосом. — Ты же не сможешь!
По лицу Кира проходит волна разочарования, и я спешу пояснить:
— Иман намерен присутствовать в моей жизни, и Амаева будет много, ведь это его сын.
— Имана не будет в нашей постели. Меня это устроит. Я прекрасно понимаю, что он останется рядом с тобой и сыном, — отвечает он твердо.
— И как я объясню ребенку, почему у него два отца? — голос дрожит.
— Скажем ему правду: что у него два отца, которые его любят. Просто один из них ему родной, а второй нет.
— Это ненормально, Кир! — ахаю.
Плотников хмурится:
— Что же тут ненормального, Ксюш?! Мои чувства к тебе ненормальны? Нет. Я любил и продолжаю любить тебя. Без тебя нет смысла в моей жизни. Просто теперь я буду любить не только тебя, но и твоего сына. Тысячи мужчин воспитывают чужих детей от любимых женщин — и это нормально. А со мной ненормально.
Почему?!
Я не могу стоять напротив Кирилла, он давит на меня. Поэтому я обхожу его и делаю несколько шагов в сторону.
— Да потому, что тебя хватит на некоторое время! Потом начнутся колики и полезут зубы! А после, когда ребенок станет старше, когда пойдут кризисы и подростковые проблемы, ты просто сольешься, потому что поднимать чужого ребенка нелегко!
Живот начинает тянуть, он становится колом. Я жду, что Кирилл начнет кричать и психовать, но он подходит ко мне, кладет руку на щеку и гладит большим пальцем, успокаивая.
Меня тут же отпускает.
— Ксюш, мне тридцать четыре года. Неужели ты думаешь, что я не осознаю, на что иду? Я не говорю, что будет легко, но, поверь, я готов к этому. Я люблю тебя, а этот малыш — часть тебя. Я буду любить его всем своим сердцем.
Зажмуриваюсь, кусаю губу, молчу.
Я вообще не ожидала всего этого. Мне нечего больше сказать. Меня словно разрывает — с одной стороны, я хочу согласиться на все, что предложит Кирилл, а с другой, я ошарашена.
Я не была готова к тому, что Кирилл решится на такой шаг.
— Кроме сомнений в том, что я могу стать малышу хорошим отцом, у тебя еще есть что-то? — спрашивает он и улыбается.
— Кирилл, так нельзя.
— Кто сказал?
Кто? Ну кто? Черт возьми, я не знаю!
Как рыба, выброшенная на берег, я открываю и закрываю рот, не произнеся ни звука. Видя, что я запуталась, Кирилл говорит неожиданно очень мягко, продолжая при этом гладить меня по лицу:
— Давай так: ты подумаешь.
