Все эти дни, что прошли с момента, когда узнала, живу в ступоре. Внутри копится-копится, закипает медленно. Как бы мне хотелось быть другой! Может, кипи во мне аргентинские страсти, Марат никогда не пошёл налево. Но я такая, какая есть, другой не будет.
— Это из-за того, что я сказал про работу?
— Я не собираюсь спрашивать твоё разрешение, чтобы устроиться работать. — Снимаю его пальцы с запястья, смотрю в родные глаза. — И мне всё равно, что ты об этом думаешь.
— Даже так? — Он приподнимает бровь. — А что это мы такие смелые?
— Не припоминаю, что, расписываясь в ЗАГСе отдавала себя в рабство.
Готовила, стирала, убирала, обслуживала от чистого сердца, потому что приятно заботиться. Оборачиваясь назад, вижу: он в свою очередь даже не похвалил ни разу, принимал, как должное.
— Чайник включи, он сам не нагреется.
Выхожу, задыхаясь. Как стометровку пробежала, физически больно рядом находиться. Мазохистка. Зачем терпеть?! Забрать Каринку и бежать, куда глаза глядят… Куда? У меня и денег-то своих нет.
Всё — Марата. И куплено всё за его счёт, даже мои трусы. Нет, найти работу надо в первую очередь.
В спальне сажусь на кровать, беру телефон — написать Юльке. Она в крупной компании эйчаром работает, хоть с резюме поможет.
— Я не понял, Агат, это что за спектакль? — Марат заполняет собой спальню, возвышаясь надо мной скалой. Упирает руки в бока. Взгляд утыкается в его подтянутый живот. Медленно веду глазами выше, к лицу.
— Что не так? — Сердце барабанит, кровь приливает к щекам. — Я сказала, что ищу работу, проблему в этом видишь только ты.
Он раздражённо цыкает. Закатывает глаза.
— Как меня бесит этот тон, ты бы знала!
Я так оторопела, что не нахожу слов. Несколько раз моргаю, а потом выдаю тупое:
— Что?
— Тон, Агат! Говоришь снисходительно, как с идиотом!
— Не ори, разбудишь Каринку, — говорю холодно. — Я говорю так, как всегда. И оденься уже, хватит расхаживать голым.
Начинаю писать Юльке, как проснётся — прочитает. Чувствую: Марат смотрит. На плечи давит тяжесть взгляда.
Но вот он сдаётся, громко выдыхает и начинает одеваться. До его отъезда между нами не произнесено ни слова.
Отвожу Каринку в садик, подруга зовёт пообедать, на улице солнечно и настроение странно приподнятое. Хотя, скорее, истеричное, когда хочется мелко и дробно смеяться без причины. Нервы на пределе, успокоительное не помешает.
— Женщина, ты меня поразила, — заявляет Юлька, когда мы садимся за столик у окна. — Сто лет не звала где-то вдвоём посидеть.
