Только держать бокал пришлось Киру — я не могла, у меня пальцы ходуном заходили. Вкуса рубинового напитка не почувствовала.
— Хорошо, любимая. Всё хорошо…
Синеглазый снова водрузил бокал на стол, снова наполнил. Я следила за его действиями сквозь пелену проступивших слёз.
— Ещё раз, — шепнул брюнет, поднося антикварный сосуд к моим губам.
Пить не хотелось, но я пила. Едва не захлёбываясь, по-прежнему не различая вкуса.
— Умница, — сказал Кир, когда пытка закончилась. — Умница…
Опять отставил бокал, легонько коснулся щеки.
Вторая рука всё это время лежала на моей талии, прижимала крепко, но нежно.
— Эмелис, кто обидел? — вопросил боевик.
Я помотала головой и прикрыла глаза.
Кир с ответом уже не торопил. Успокаивающе гладил по волосам, касался пальцами щёк, подбородка, шеи. Глядел пристально, с тревогой.
Не знаю, сколько это всё длилось — возможно, миг, возможно, вечность. Мой взгляд скользил по комнате, отмечая довольно аскетичную обстановку и лёгкий бардак. Камзол небрежно брошен на застеленную кровать, сумка, с которой Кир на занятия ходит, там же.
На прикроватной тумбочке пара книг, одна из них раскрыта. На полу, возле окна, тоже книги, но явно не по магии — уж слишком тонкие. На комоде белая некогда рубашка, придавленная перевязью. У двери три пары сапог, одна из которых лет сто не чищенная. На письменном столе, кроме откупоренной бутылки и достопамятного бокала, учебник по физану, вазочка с остатками орешков и газеты.
Увидав последние, невольно вздрогнула. Кир реакцию, разумеется, заметил.
Медленно, явно страшась усугубить моё состояние, боевик потянулся к газетам и замер, сообразив:
— Новости из Верилии прочитала?
Я судорожно вздохнула, сжалась.
— Эмелис, милая… — тихо позвал он. — Там о ком-то из близких?
Помотала головой, опять воздуха глотнула.
— Знакомые?
— За папу боюсь, — прошептала я. — Очень.
Синеглазый обнял, прижал крепко-крепко.
— Эмелис, всё хорошо будет. — И столько убеждённости в голосе, что не поверить невозможно. — Всё будет хорошо, слышишь?
— Да.
Сказала и… и всё. Сорвалась.
Слёзы застелили глаза, покатились по щекам. Из горла вырвался хрип, следом ещё один. Пальцы что было сил сжали плечо Кирстена, воздух в лёгких закончился.
— Любимая…
Я спрятала лицо на его груди и разрыдалась."
"Плакала горько, навзрыд, не помня себя и не осознавая, что творится вокруг. Сквозь пелену моего несчастья изредка прорывались слова утешения и обещания: плохих новостей больше не будет, любимая.
