Неужели ты сам этого не замечаешь?
— Я замечаю только то, что хочу тебя придушить.
— Вот-вот, об этом я и говорю. Только за что ты меня так возненавидел? Разве я виноват в том, что ты — сумасшедший?
— Ты отбираешь у меня Кэрол, ломаешь мою жизнь, меня! Ты убил мою мать своими чертовыми кассетами! И еще спрашиваешь, за что я тебя ненавижу?
— Да, я принес тебе кассеты, но в том, что их просмотрела Моника, виноват только ты один! Какого хрена ты их бросил, не спрятал, зная, что на них, а? И Кэрол я у тебя не отбираю, я просто пытаюсь ее защитить! А что до того, что я ломаю тебя и твою жизнь — там ломать уже нечего, все давно без меня поломано! Ты трус, Мэтт, ищешь виноватого, боясь признать, что во всем виноват только ты!
— Да, я виноват! Я! — вдруг истошно завопил Мэтт, подскочив на кровати.
— И без тебя знаю! Убирайся отсюда, оставь меня в покое! Что ты издеваешься надо мной, что кровь из меня пьешь, сволочь? Удовольствие от этого получаешь, да? Я без тебя паршиво! Боже! — закатив глаза, из которых хлынули слезы, он сжал трясущиеся руки в кулаки.
— Боже, сжалься, дай мне сдохнуть! Я не могу больше, не могу!
— Мэтт, прекрати истерику. Возьми себя в руки…
— Да пошел ты к чертовой матери! Исчезни с глаз моих, пока я тебя не прибил! — Мэтт так кричал, что покраснел от напряжения, не замечая, что его крики превратились в невразумительный истеричный визг.
В палату вбежала перепуганная медсестра.
— Что с ним? — пробормотала она в замешательстве, уставившись широко раскрытыми глазами на обезумевшего мужчину.
— Истерика. Уколи ему что-нибудь, чтобы успокоился и заснул.
Девушка выскочила из палаты и через несколько секунд вернулась, держа в руке шприц. С ней пришел доктор.
— Коли! — велел он медсестре без колебаний, бросив взгляд на пациента.
— Не подходите ко мне, суки! Поубиваю!
— Мэтт, это всего лишь успокоительное. Я понимаю, что тебе плохо, ты только что похоронил мать, очень убиваешься. Мы хотим только помочь. Вот увидишь, тебе сразу станет легче, — успокаивающе проговорил доктор.
— Не станет мне легче, никогда! Только, если сдохну!
— Ну, не надо так, мой мальчик. Ты молод, у тебя вся жизнь впереди, все еще наладится. Ты же мужчина, а закатываешь истерики, как слабонервная барышня. Стыдно.
— Иди к черту, пока я тебе шею не свернул! Не нравится — не смотрите! Оставьте меня все в покое, пожалуйста, оставьте!
Прижав кулаки к лицу, он зарыдал навзрыд, так горько и безутешно, что походил на маленького ребенка, а не на взрослого мужчину.
