Третьи сутки пошли, как Селена мучилась в лихорадке, не приходя в себя. То жар поднимался такой, что её губы моментально пересыхали так, что кожа лопалась. И тогда мы с барсом обтирали ее водой смешанной с каменной кислотой. То её начинал бить озноб, что аж зубы стучали. И тогда я прятал ее в объятьях и кольцах хвоста, тщательно себя контролируя, а Дайгир менялся со Зверем, и уже барсом сворачивался меховым клубком у жены в ногах.
Большего мы сделать не могли, дара у нас не было, да и опасно было сейчас делится с Селеной именно магической силой.
Иначе бы её бабушка давно бы это исправила. Даже не смотря на то, что в отличие от внучки-целительницы, сама Лолиара была некроманткой. Когда я спросил, не навредит ли подобное смешение сил Селене, та смеялась до слёз. Ту ночную беседу я буду помнить очень долго. Так стыдно за самого себя, мне не было ни разу в жизни.
— Моя мама всегда говорила, что целительство, всего лишь один из видов некромантии. — Вспомнила Лолиара с улыбкой. — Но, я так понимаю, что вы оба, за все это время даже не задумались о том, а кто она — ваша жена? Что ж.
Будем приобщать вас к мудрости и пониманию насильно.
— Мне нет нужды задумываться о том, кто моя жена! — Ответил я. — Она лучшее, что видел этот мир, и как вы правильно сказали, ""наша жена""!
Лолиара расположилась в кресле Селены у стола, и с улыбкой рассматривала меня, играя при этом маленьким ножом, который жена использовала для срезания печатей с вестников.
— О! Узнаю упрямство Изумрудных. От твоего прадеда лез на стенку весь совет кланов в свое время.
— Лолиара как-то неожиданно напряглась, и улыбка исчезла с её лица. — Первые десять часов от начала лихорадки самые страшные, собственно они и решают, будет ли перейдена грань. Поэтому спать этой ночью нам всем не придётся, так что потратим время с пользой.
— Может тогда, вы нам объясните, что делать и какие отвары ей вливать и когда, и пойдете спать? — Предложил Барс.
— А в случае, если начнут рваться связи души с телом, пентаграмму призыва ты чертить будешь? — Бывшая правительница смотрела на Дайгира с насмешливым снисхождением.
— Давайте сразу казну подсчитаем, как говорится. При всём моем уважении ко всем живущим в общем, а к барсам и Изумрудным в частности, моя собственная кровь мне важнее. Я искренне переживаю обо всех этих страшных вестях о похищениях, рабских рынках, нападениях. Но если бы это всё не несло угрозу тем, кто присягнул Лангранам, я ограничилась бы сочувствием и словесным осуждением.
