Если он прикажет, любого на куски порежут! Его, по-моему, сам Директор побаивается!
– Чую я, Сашок, чую! Нутро подсказывает – за ту бабу! – Лобан тер ладонь о стол и нюхал, снова тер и опять нюхал.
– Совсем у тебя крыша едет! – махнул рукой Догоняйло. – Чего дальше-то делать будем?
Когда бармен Миша в четырнадцатый раз неизменно вежливым и ровным голосом напомнил им, что уже начало первого ночи, что заведение закрывается и в зале давно уже никого не осталось, Лобан вскинул голову и вонзил в него бешеный взгляд.
– Ты, гов-в-вно, хочешь, я тебя счас зарежу?! Миша остолбенел, лицо его стало мертвенно-белым.
– Ладно, ладно, не волнуйся, – Догоняйло обнял дружка за плечи. – Все равно делать тут больше нечего... Пойдем погуляем!
Бармен незаметно испарился, гнев Лобана угас, он тяжело поднялся со стула. Обнявшись, кенты направились к выходу. Протаранив какой-то непонятный стол и непонятную бабу со шваброй, они громыхнули стеклянной дверью. Вывалились на улицу. Зашибись. Догоняйло тут же развернулся лицом к заведению и расстегнул брюки, чтобы отлить на дверь.
Но Лобан не дал. Потому что «Попугай» был его любимым баром, и не было в мире места лучше и роднее, точно так же, как и не было песни лучше и роднее этой... как ее...
– Потому что нельзя-ааа! – взвыл Лобан дурным голосом. – Потому что... Нельзяаа!! Потому что нельзяаа...
Он сделал паузу, чтобы прикурить.
Когда сигарета, воткнутая не тем концом, наконец зажглась, Догоняйло вступил вместе с ним:
– ...Быть каар-рррасивой такооой!!!
Они шли и распевали в две глотки, качаясь из стороны в сторону.
Пугнули тетку с сумками, торчавшую на остановке. Остановили влюбленную парочку у магазина. Пока Догоняйло катал ногами парня, Лобан припер девушку к стенке и сделал ей интеллигентное предложение. Наверное, предложение не прошло, потому что он помнил, как бил ее по щекам, как она вырвалась и бросилась бежать, а он свистел и улюлюкал вслед."
"Потом они с Догоняйло снова шли по улице, вперед и выше, все вперед и выше.
Они были гордые, смелые и сильные. Потому что улица принадлежала им, и город принадлежал им, и страна тоже принадлежала им. Они были хозяевами своей страны. И хозяевами жизни.
– Там лох какой-то сзади тащится, – сказал Догоняйло. – Один. Давай его сделаем? Лобан согласно кивнул головой:
– Давай. Пусть знает, сука, где ходить.
Они синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов, красиво развернулись, как в кино, и пошли навстречу неизвестному лоху.
