Эти слова наслали на него новую волну рыданий, и звучание их казалось не вполне человеческим, похожим скорее на треск, с которым рвется мокрая бумага. Мэри ощущала и сострадание к нему, и, пожалуй, в той же мере, раздражение.
— Сьюзен не ушла, — сказала она. — Просто у нее началась своя жизнь. Да и Нью-Хейвен не так уж далеко отсюда.
— Она ушла, — ответил Константин. — Она больше не наша.
— Так ведь она уже долгое время не была полностью нашей, верно?
— Она была моей, — произнес Константин.
Мэри поняла. И отогнала от себя эту мысль.
— Ты просто устал, — сказала она. — И выпил лишнего. Встанешь утром, и все будет хорошо.
Он повернулся к ней. Искаженное плачем лицо его казалось в темноте безумным, старым."
"— Прошу тебя, — выдавил он и протянул к ней руки, а когда она не приняла объятия, уткнулся ей в шею горячим, мокрым лицом и сказал еще раз: — Прошу тебя.
— Ты просто устал, — повторила она. — И выпил.
— Не только это, — ответил он. — О Господи.
Он поцеловал ее в шею, взял за подбородок, прижался губами к ее губам.
Они не любили друг дружку — сколько уже? — полгода? Больше? И эта ночь ночью любви не станет, во всяком случае для нее. Она давно начала понемногу выигрывать битву, которую вела со своими чувствами. И не один уже год чувствовала, как желание покидает ее, гаснет, словно свет в отходящем ко сну доме. Случались мгновения, когда на нее, лежавшую вот здесь, в постели, нападала паника. Так совершалась ее судьба, так будущее вшивало себя стежками в ее кожу. Другой жизни, отличной от этой, не будет.
Ее чувства, сам ее страх, стали, похоже, привычными ей, — частью того, что она подразумевала, произнося слова «моя жизнь». Ну так вот, сегодня она никакого желания что-то менять в своей жизни не испытывает. И уж не с Константином же, слезливым и пьяным, и не после такого трудного дня.
Она высвободила губы, сказала:
— Давай спать, милый. Утром тебе станет лучше.
— Я не могу заснуть, — пожаловался он.
— Можешь-можешь, — заверила она его тоном, каким разговаривала с детьми, пробудившимися от страшного сна.
И в который раз подивилась прозвучавшей в ее голосе материнской убежденности. «Они верят мне, своей матери. Верят, что я знаю, о чем говорю».
— Ты просто закрой глаза, — сказала она. — Даже опомниться не успеешь, а уже заснешь.
И, к ее удивлению, он послушался. Тихо вернулся на свою половину кровати, словно назойливый мальчишка, жаждущий порядка, даже когда он твердит, будто ему хочется, чтобы в мире было побольше шума и треволнений.
