— Ты умрешь? — спросил он.
— Не знаю. Надеюсь, что нет. Но могу и умереть.
— А если ты умрешь, мне придется жить с отцом?
— Нет, — ответила она.
— Хорошо.
Зои погладила его по голове. Он откусил кусок сэндвича, пожевал, проглотил. В потолке глухо шумела труба.
— Если ты умрешь, я лучше с Кассандрой буду жить.
— Ты любишь Кассандру. Верно?
— У меня ведь нет вируса. Так?
— Нет. Я проверила несколько лет назад, ты этого, наверное, не помнишь. Доктор взял у тебя кровь, ты потом ревел полчаса. Но с тобой все в порядке.
— Можно, я к Эрнесто пойду?
— Ты ни о чем больше спросить у меня не хочешь?
— Нет.
— Уверен?
— Да.
— И тебе действительно хочется пойти к Эрнесто?
— Угу.
Он встал из-за стола, направился к двери.
— Джамаль? — произнесла она.
— Что?
— Будь поосторожнее.
— Ладно."
"— И не играйте с Эрнесто в коридорах. Оставайтесь в его квартире.
— Ладно.
— Пару дней назад я видела, как у его дома околачивается, ну, в общем, не очень хороший мужчина. И думаю, вам с Эрнесто не стоит больше играть в коридорах.
Ладно?
— Ладно.
— И не засиживайся у него надолго, ладно?
— Ладно.
— Ну хорошо. Пока.
Джамаль прошел в дверь, закрыл ее за собой. Потом Зои услышала, как он спускается по лестнице.
Вот таким был разговор, который она завела, чтобы сообщить сыну о своей болезни и возможной смерти. Чего она ждала — криков, обвинений? Рыданий в ее объятиях? Может быть, оно было бы и лучше. И все-таки Зои обиделась на сына за его невозмутимость, за вопросы о том, что будет с ним.
Она ощущала облегчение, гнев и печаль, почти непереносимую. Не окажется ли такой и сама смерть — неловкой, обыденной? Может быть. Смерть, возможно, удивит ее своим сходством с любым другим событием. Ведь вовсе не обязательно должна она класть конец не выражаемым словами чувствам, заботе о своих интересах — да, собственно, и ощущению неловкости перед людьми. Сидя за кухонным столом, глядя на стеклянную банку с оранжерейными тюльпанами, на не доеденный сыном сэндвич, слушая, как погуживает в ее крови вирус, Зои понимала, что может умереть оплакиваемой только ею самой, окруженной людьми, которые будут держать ее за руку, гладить по лбу, но и в горе своем потаенно желать, чтобы она поскорее ушла и позволила им вернуться к их собственным жизням.
И благодарность тоже будет испытывать она — не они.
Совсем не этого хотела Зои, не этой горечи, не глухого страха. Она хотела преображения. Блаженства.
Нет. Даже не этого.
