Потом он уже сам постоянно спускался в эти каменные лабиринты и вносил свой вклад в те слухи, которые, как оказалось, являлись не слухами, а совершеннейшей правдой…
Аристарх Сидорович вошел в свою отделанную темным деревом приемную. Подтянутый лейтенант вскочил, вытянулся, щелкнул каблуками.
– Зайди ко мне, – бросил Выезжалов, проходя в кабинет.
Он сел за стол, расстегнул пуговку стоячего воротничка, стискивающего шею, как петлей, и вопросительно уставился на адъютанта:
– Что там еще стряслось? Почему вызвали? Почему через секретариат?
Тот пожал плечами.
– Никто не знает. Известно только, что на встречу с руководящим составом приезжает Николай Иванович Ежов…
– Секретарь ЦК?! Зачем?
– Не могу знать, товарищ комиссар третьего ранга. Сказано, чтоб вы были в малом зале к часу дня.
Выезжалов задумался. Странно. Очень странно.
– Хорошо. Иди, Сережа. Хотя постой! Не знаешь, кто еще приглашен?
– Да вроде все заместители и начальники отделов…
– Свободен!
Адъютант направился к двери, но вдруг остановился, будто собираясь что-то добавить.
– Что еще, говори!
– Я могу ошибиться…
– Ошибешься – поправлю! Говори!"
"– По-моему, Генрих Григорьевич не приглашен…
– Как?!
Выезжалов смотрел на адъютанта невидящим взглядом.
И тот, не дождавшись других команд, вышел, тихо прикрыв за собою дверь.
«Начинается, – подумал Аристарх Сидорович, инстинктивно потянулся к груди, где на черном шпагате висел перстень, погладил через шерстяную ткань хорошо знакомую львиную голову. – То-то я смотрю, нервозность пошла по дому,с бумагами все забегались, старательность показывают… А самуже два дня носа не кажет на службу.
Неужто часы „первого инициатора и идейного руководителя социалистической индустрии тайги и Севера“ пробили? Неужели расхваливающая его „Правда“ могла так ошибаться?»
Аристарх Сидорович занервничал. Большие напольные часы захрипели и пробили полдень.
