Я отступила на шаг, мелко дрожа, но мою руку в перчатке, ту самую, что совсем недавно касалась его, перехватили.
— Леди Валаре, — голос кронпринца казался таким же больным, что и у меня.
Я не видела, что он делает, пытаясь проморгаться, пытаясь справиться с собой, пока не сотворила чего-то ужасного, пока не нанесла вред кронпринцу. Биение сердца в груди оглушало, и я, пытаясь освободить руку, почувствовала, как Его Высочество сжал её ещё сильнее — почти до боли.
А потом, не говоря ни слова, начал медленно стаскивать перчатку с моей ладони.
Палец за пальцем — медленно, мучительно. Глаза, наконец, прояснились, и я смогла разглядеть кронпринца.
Он хищно следил за тем, как тонкая чёрная ткань перчатки понемногу сползает с моей кисти, как обнажается бледная кожа. Каэлис Арно дышал глубоко, втягивая воздух носом, впитывая каждый запах вокруг, — и от этого осознания мне становилось почти страшно.
Наконец, ладонь оказалась полностью обнажённой.
Я не шевелилась, лишь чувствовала, как гудит кровь в ушах.
А кронпринц смотрел на ладонь, на кончики моих пальцев, а затем...
Он медленно потянул мою руку к себе.
Я не сопротивлялась, не понимая, что происходит, затаив дыхание, боясь, что малейшая капля феромона Его Высочества окончательно что-то сломает во мне.
Сначала кончики пальцев, а потом и вся кожа ладони коснулась его шеи, раскалённой кожи. Я вздрогнула, а он наклонил щеку так, чтобы соприкосновение стало как можно полнее. На миг даже закрыл глаза.
Невозможно. Как он мог быть таким уязвимым в такой момент?
Мы оба делаем тихий, чуть судорожный вдох.
Я не в силах справиться с тем, как пылает моё тело, как внутри меня поднимается нечто незнакомое, опасное.
Но были и ощущения, которые я знала слишком хорошо. Болезненные спазмы внизу живота, боль в груди, усиленная в сотни раз неясной агрессией. Неправильные, запретные чувства.
Мои руки — на его крепкой шее. Я могла бы сжать их, вонзить когти... ногти. Добиться крови, скользнуть к груди. Продлить это прикосновение до бесконечности, навсегда.
Взглянула на лицо Каэлиса Арно.
Чувствовал ли он то же самое?
Его глаза, обычно яркие и полные уверенности, казались затуманенными белесой пеленой. Чувственные губы пересохли, тонкие волоски прилипли к вискам и щекам.
— Миолина, вы... — хриплый, надломленный голос. И во мне шевельнулась последняя кроха разума.
Вырвав руку, я бросилась к двери, почти не слыша ничего, ощущая, как тело стало в сотни раз тяжелее.
