– Вы не одиноки, – вздохнул я, – сколько раз я приезжал на погост и видел, что у памятника нет корзины, которую я в прошлый визит там оставил. Негодяи не гнушаются стащить что-то даже с кладбища.
– Ваня, я прекрасно знала, что жуткие пластиковые уроды твоих рук дело, – фыркнула Нора, – и выкидывала их. Но ты имеешь привычку упираться ослом, и продолжал таскать сие непотребство.
– Нора, – изумился я, – вы ходили на свою могилу?
– А то! – воскликнула Элеонора. – Только выпусти вожжи из рук, и мигом получится инфернальная фигня.
Пример тому мерзкие цветуечки. И как тебе только в голову пришло украшать мой последний приют букетами из переработанных стаканов?
– Ну… – пробормотал я, – зимой – осенью – ранней весной живые цветы замерзают.
Элеонора взяла чайник.
– Следовало полностью заложить могилу плитами.
– Я так и хотел, – сказал я, – но скульптор, который делал памятник, посоветовал хоть небольшой кусок земли оставить.
– Для чего? – осведомилась Нора.
– Чтобы в могиле был воздух, – повторил я слова камнетеса.
– Ваня, ты хотел, чтобы я в гробу не задохнулась? – осведомилась моя бывшая хозяйка.
Я не нашелся что ответить.
– Понятно, – кивнула Элеонора, – и уж удовлетвори до конца мое любопытство: что за странная фигура стоит на могиле?
– Это птица, – объяснил я.
– Ворона? – хихикнула Нора. – Я слишком громко каркала в первой жизни? Заклевала тебя?
– Конечно, нет, – сказал я. – Это птица печали, тоски и горя.
– То-то у нее морда кривая, – вздохнула Нора, – и нога одна.
Ну, ладно, птичкино личико от переживаний скосорылило. Но с лапой у нее что? Куда она делась?
– Птица готовится к полету, поэтому одну ногу поджала, – пояснил я, – сейчас крыльями взмахнет и полетит…
Я замолчал, поскольку не мог объяснить, куда полетит пернатое.
– А вторая нога у нее торчать останется, она ею рулить будет, – расхохоталась Элеонора. – Ваня, где ты этого Родена[2] нашел? Да это чудище разбежится и клювом в землю тюкнется.
Без шансов ему взмыть в небеса. Голова размером с бочку, клюв как ласта для плавания, а тело тщедушное, нога одна! И вдобавок уши!
– А с ними что? – не сообразил я.
– Ваня, скульптор присобачил птичке на макушке лопухи!
– Сначала он вообще про уши забыл, – пожаловался я, – и спорить стал, дескать, они не нужны. Элеонора, не сыпьте мне соль на раны. Скульптора мне посоветовали, сказали: «Он гениальный, очень дорогой, изваял массу монументов».
