Но заслуженно: если я плачу человеку — крайне прилично, между прочим! — то пусть он будет готов ответить за каждую копейку, которую я теряю по его вине.
Но не суть и не об этом речь."
"Если покопаться в памяти, хорошенько и даже с фонариком, то я не могу вспомнить случаев, когда бы меня выводили женщины. Когда бы я бесился из-за того, что они говорят или делают, или, наоборот, не говорят и не делают. Всегда либо пропускал мимо ушей, либо просто не обращал внимания. Подумаешь, что говорит какая-то безмозглая малышка? От ее слов мне ни холодно, ни жарко.
Главное, что она хороша в другом, а если через пару недель мы разбежимся и я даже имени ее не вспомню — чего зря переживать?
Однако, Молька, чтоб ее, уникальна во всем.
Сначала, по ее милости, я превратился в ревнивца, который чуть не убил человека с особой жесткостью, а теперь…
У меня даже слов нет.
Настолько нет, что стакан с коньяком, который я вливаю в себя, чтобы перебить послевкусие Риткиных губ, превращается в упрямый эспандер для ладони, который я в конечном счете сжимаю.
В тот момент, когда Молька смеется и называет меня неисправимым бабником. И это после того, как я уже которую неделю храню ей физическую и моральную верность. А с последним у меня вообще впервые, потому что если в моей жизни встречались красотки, затрахивающие меня до потери физического желания, то тех, которые так же затрахивали бы мой мозг, еще не было. Ни одной. Куда бы я ни смотрел, о чем бы ни думал — моя адская козочка всегда рядом, и мне тупо не хочется никого.
И все женщины вокруг стали автоматически не красивыми и не сексуальными, потому что на фиг вообще другие красотки, когда от одной мысли о Мольке у меня тупо встает.
И после всего этого, я, оказывается, бабник.
— То есть ты меня приговорила и осудила, да? — Ну и голос у меня сейчас — можно камни дробить. — То есть, ты решила, что я бегаю за каждой юбкой?
— Ну бегал же. Долго. — Я не могу этого видеть, но понимаю, что она пожимает плечами.
Так и вижу, как смотрит в потолок, улыбается и с полным пофигизмом выслушивает мое признание насчет Риты.
Ей же все равно, она же вся такая независимая и эмансипированная.
— Знаешь, что? — Стакан лопается у меня в руке, и я шиплю от боли, когда осколки режут руку. Матерюсь на чем свет стоит, а Вера обеспокоенно спрашивает:
— Что там у тебя случилось?
— Да увидел тут короткие ноги и блинную юбку, побежал, споткнулся…
— За короткими ногами? — Ее голос потрескивает от едва сдерживаемого смеха.
