Хрипло и так как-то непривычно, что ноги мгновенно становятся ватными. Я застываю в дверях.
— Ты кому-нибудь… — настороженно начинает Тимур.
Но ему и продолжать не надо. Через какую-то призму разочарования я прекрасно понимаю, о чём он. Дура! Неужели я только что ждала от него нормального «спасибо»?
— Нет, — бросаю Тимуру и, даже не обернувшись, захлопываю за собой дверь каморки.
И надеюсь больше сюда никогда не возвращаться. Всё становится каким-то фарсом. На выходе из гаража односложно прощаюсь с Пахомом, который всё ещё возится с железными воротами, и уверенно иду к той тропинке, по которой сюда и пришла.
А проходя мимо машины Горина, так и хочу с размаха треснуть по ней ногой. Только толку?
— Эй, погоди, — меня тормозит запыхавшийся Пахом. Он суёт мне в руки объёмный чёрный пакет. — На.
— Что это? — округляю глаза и ощупываю ладонями шуршащий полиэтилен: нетяжёлый и достаточно мягкий.
— Вещи Тима. Постирать надо, а у меня здесь не прачечная, — как ни в чём не бывало заявляет амбал.
И даже не даёт мне сказать ему хоть одно возражение.
Пока я ошалело мну в руках чёрный пакет, Пахом исчезает за железными воротами гаража.
***"
"Недаром о женских сумках ходят легенды. Туда можно впихнуть невпихуемое и спрятать то, что должно быть спрятано навеки.
Уж не знаю про спрятанное навеки, а вот впихнуть в свой маленький рюкзак с тетрадками объёмный пакет у меня всё же выходит. Правда, за моей спиной уже не аккуратная котомочка, а огромный баул, который мне нужно как-то уберечь от глаз мамы.
Да, я тащу вещи Тимура домой. Но я честно пыталась выкинуть этот пакет по дороге. Даже несколько минут ходила вокруг урны за остановкой. В итоге не решилась. И это не потому, что боюсь реакции Тимура на пропажу его вещей. У меня не поднялась рука распорядиться тем, что мне не принадлежит.
Это чужое. Не моё. Нужно будет просто отдать их Тимуру. Как? Пока не знаю. Сейчас главное — не спалиться перед мамой.
Поэтому захожу я домой с неприятным ощущением в животе. Готовлюсь то ли врать, то ли оправдываться, если мама заметит, что мой рюкзак неестественно раздуло.
И по закону подлости, как только я вставляю ключ в замочную скважину, наша входная дверь распахивается сама, едва не двинув мне по носу. Мама уже стоит на пороге в пальто, накинутом на домашний халат, а в её руках какое-то блюдо, укутанное полотенцем.
— Ой, Анютка, ты уже с пар? — мама удивлённо моргает.
— Да, отпустили чуть раньше, — киваю уверенно, а сама боком пытаюсь протиснуться в квартиру.
