Она сжимает кулаки и спокойно произносит:
— Уйдёшь — никогда не прощу и не пущу на порог.
Горячие слёзы режут изнутри горло, а я искренне не понимаю, за что меня надо прощать. И точно знаю, что слушать подобное не хочу…
Со всей силы прижав к груди рюкзак, я оставляю маму на веранде одну. Хотя даже не представляю, как себя вести, если она кинется за мной. Не драться же с ней, как с Петровой. Эта жуткая мысль делает каждый мой шаг вперёд тяжёлым… Замёрзшие ноги налились свинцом.
Но мама остаётся за закрытой дверью веранды.
Тимур ждёт за калиткой. Взглянув на меня, он сразу протягивает ладонь, а в ответ я протягиваю ему свою…
До машины мы поднимаемся по улице молча. А я ещё и со страхом, что услышу за спиной голос мамы.
Да и в салоне Тим ни о чём не спрашивает. Закинув свои вещи на заднее сиденье, он заводит мотор и даже не ждёт, пока тот прогреется. Сразу жмёт на газ.
Куда он меня везёт? Сейчас мне всё равно. Потому что, как только я перестаю прижимать к груди свой рюкзак, сдержать слёз уже не могу.
Ощущаю себя плотиной, давшей огромную трещину… Я закрываю лицо ладонями и реву в голос.
Глава 47
Глава 47
Под шуршащим накрахмаленным одеялом тепло. Тим укутал меня в него по самый нос, которым я то и дело шмыгаю.
До конца я всё никак не успокоюсь.
Стоит мне только пустить в свою голову воспоминания о том, что произошло в Богудонии, как слёзы накатывают новой волной.
Как ни странно, оттуда мы вернулись в город. Тим привёз меня в небольшой отель, сняв в нём номер.
Всю дорогу сюда я рыдала взахлёб.
Чувство разочарования, обиды, злости кипело в крови. И стыд тоже никуда не делся. Всё-таки мама застала меня с Тимуром не в шахматы играющей.
В страшном сне я ждала разоблачения, боялась, что, узнай она правду, всё обернётся грандиозным скандалом. Но мама переплюнула саму себя.
«Шалава».
«Потаскуха».
Она вогнала мне эти слова в душу так, что и гвоздодёром не вытащишь. Это больно.
Ведь мама должна любить своего ребёнка не за что-то: не за оценки, поведение, успехи, — а лишь потому, что он просто есть.
Просто так. По умолчанию. Почему же у нас всё по-другому? Что я сделала не так? Или не сделала?
Эти вопросы мучили так, что я с трудом двигалась. Тим буквально заставил меня принять душ. Сам раздел, собрал мои волосы в хвост, настроил воду, пока я откровенно захлёбывалась слезами.
Я плакала, даже стоя под тёплыми струями из душевой лейки. Тим вытащил меня из ванной, закутал в махровый отельный халат и отнёс в кровать.
И я так и лежу. Не двигаюсь.
