Босые стопы сразу же становятся ледяными, едва соприкоснувшись с полом.
— Мама, только не кричи, — умоляюще начинаю я. — Пожалуйста. Я понимаю, как это всё выглядит…
Но звонкий шлепок оглушает меня. К левой щеке как раскаленный металл приложили. Я зажмуриваюсь от боли. А потом эта же боль простреливает под рёбра, выбивая всё дыхание из лёгких. Мама только что отвесила мне хорошую оплеуху.
— Дрянь, — громко цедит моя мать. — Понимает она…
Я распахиваю глаза, и всё плывет перед ними, слёзы уже ручьями стекают по моим щекам… И неимоверно глупая мысль проскакивает у меня в голове.
Может, Петрова действительно имеет право так злиться за мою пощечину? Ведь это так… тошнотворно унизительно… Так больно. В груди всё горит…
Смотрю на маму через пелену слёз, и у меня нет сил даже приложить ладонь к горячей щеке. Я просто медленно оседаю обратно на диван. А Тимур, наоборот, подрывается с него, успев натянуть только джинсы.
— Эй, вы в своем уме?! Успокойтесь!
— Я успокоюсь! Сейчас я успокоюсь.
В полицию тебя сдам и успокоюсь. Господи, где же мой телефон… Кошмар какой… Как же это… Как же… — словно заведённая повторяет мама, хаотично шаря руками то по внешним карманам пальто, то по внутренним. А потом резко замирает. И так же резко переводит взгляд на меня. — А я как чувствовала, что не надо было нам переезжать. Ты же испортилась! Ты убила меня, Аня! Понимаешь? — Она выставляет вперёд свои трясущиеся руки, а её шарф падает на пол.
— Мамочка, пожалуйста… — Я съёживаюсь и кутаюсь в полы всё ещё расстёгнутой толстовки.
— Мамочка, — она язвительно меня передёргивает. — Материнское сердце не обманешь. Всегда знала, что за тобой особый контроль нужен. Но пыталась доверять тебе, а ты решила, что я дура, да? Ты правда думала, что я буду верить в твои россказни про ночевку у подружек, Соню… У тебя на лбу было написано, что ты нагло врёшь мне. Вырастила на свою голову брехливую дрянь! — выплёвывает моя мать.
Я вздрагиваю, будто бы опять получаю по лицу, и ещё сильнее сама себя обнимаю за плечи.
Мне хочется провалиться сквозь землю, залезть под стол или под диван, укутаться с головой в плед, чтобы не участвовать во всём этом цирке. Чтобы все оскорбления мимо меня… Мне стыдно, обидно, что всё это происходит у Тима перед глазами.
А он, кажется, совсем не растерян и даже не смущается того, что до сих пор стоит перед моей матерью полураздетый: на Тимуре только одни джинсы, в шлёвках которых болтается расстёгнутый ремень.
