Я судорожно втянула воздух и опустила взгляд ниже, в горле тут же застрял ком — там, где заканчивалась юбка, обшитая кружевами было пусто. У девочки не было ног.
«Да и чудище его безногое никому не сдалось».
И все похолодело внутри, сердце сжалось. Понятно теперь о ком они говорили… Жестокие мрази! Кто эта девочка? Что она здесь делает? Так вот чей это был рисунок… рисунок, о котором запрещено говорить.
— Меня зовут Эрдэнэ. А тебя?
— Красивое имя, — выдавила я, стараясь не смотреть на ее ноги… точнее туда, где их нет.
— А тебя как зовут?
— В… Вера.
Я не стану называться тем жутким именем, которое невозможно выговорить. Оно не мое и никогда моим не будет. Как и все в этом доме, где я совершенно чужая.
— Вера. — перекатывая на языке каждую букву, — Мне не нравится.
Сказала она и подъехала к бортику, посмотрела на лебедя долгим взглядом. Ветер трепал ее ровную челку и ленту в красивой косе.
— Лучше бы отец открутил и ему голову. Как его лебедке.
Я посмотрела на нее и мне стало не по себе. Девочка говорила совершенно серьезно.
И это звучало страшно из уст ребенка. Желать смерти несчастной птице, глядя прямо на нее.
— Почему? Разве тебе не жалко его?
— Нет. Жалость унижает. Он хочет свободы, но не может улететь так как ему подрезали крылья. У него была любимая, но ее убили. Он несчастен. Жалость — губительна. Было бы гуманнее его убить еще в детстве, а не запирать в неволе.
Я слышала в ее голосе нотку горечи. Как будто она говорила сейчас не только о лебеде.
— Кто твой отец?
— Я думала ты знаешь? Говорят, я на него похожа.
Мой отец — Хан.
Я постаралась дышать спокойнее и не сжимать так сильно поручень моста.
— Ты его боишься, — констатировала она, даже не оборачиваясь ко мне, — Странно. Обычно он их сюда не привозит.
— Кого их?
Тихо спросила, разглядывая ее аккуратный профиль с маленьким курносым носом и крошечным аккуратным ротиком, прикидывая сколько ей лет. Примерно девять. Кажется, слишком умной для своего возраста и прекрасно говорит по-русски.
— Своих женщин. Но думаю, и ты ненадолго.
Открутит тебе голову или просто вышвырнет.
Ответила спокойно, жестоко по-взрослому. И я в очередной раз содрогнулась. Почему-то в ее устах это прозвучало зловеще. Намного страшнее, чем, когда об этом говорили тетки Хана.
— Сколько тебе лет?
— Девять.
— Ты уже большая.
Хотелось завязать разговор, но не получалось. Она как будто говорила только то, что хотелось ей. Это был разговор-монолог. Ей не особо интересны мои вопросы и ответы.
— Ты удивилась.
