Особенно над собой… и когда точно это произошло и сам не понял.
Склонился над ней, всматриваясь в бледное лицо… перевел взгляд на раны и заскрежетал зубами.
— Больно?
— Немножко, — едва слышным шепотом.
Немножко, блядь? Там кожа висит лохмотьями, а она говорит немножко? Когда-то его резали кривым турецким кинжалом, вспарывали ему бочину возле ребра. Болело так, что темнело перед глазами. Эти раны практически не отличались. Когти Киары смертельно опасны. Она могла выдрать своей жертве сердце и судя по всему туда и метила.
— Зачем? — а сам невольно убрал волосы с ее лба золотые пряди обмотались вокруг пальца и свернулись в блестящую пружину. Шелковистые, гладкие. — Она тебе никто!
— Она твоя дочь…
— И что? — продолжая убирать волосы огромными дрожащими пальцами. Он не мог смотреть на ее раны, что-то в груди скручивалось, сжималось и пульсировало адской болью. Как будто это его разодрало, но только изнутри.
— Если ей будет больно ты будешь страдать… Я не хочу, чтоб ты страдал.
А он смотрел на бледное, почти голубое лицо и не верил, что слышит это.
Разве можно настолько притворяться? Или… что здесь не так? Почему от ее слов ему становится больно… почему хочется заорать. Она ломает его мир, она крошит изнутри отлаженную годами идеальную систему, она потрошит его машинное сознание, всегда подчиняющееся разуму.
— Дура ты!
Кивает и на глазах слезы, он понимает, что ей больно и уже вслух громыхает матами, хватая сотовый и оглушая начальника безопасности:
— Где, сука, мать твою, врач или ты хочешь, чтоб я скормил твои яйца кошке?
Снова склоняется над ней, всматриваясь в затуманенные болью светлые глаза.
Каждый, кто виновен в ее боли понесет наказание. Самое страшное. Настолько жуткое, что этот дом содрогнется и захлебнется кровью.
— Сейчас врач придет, потерпи… Ангаахай.
— Терплю, — кивает и тонкие пальцы ищут его руку, находят и сплетаются с его пальцами. — ты ведь не убьешь ее?
Всматривается задумчивым взглядом в ее глаза, отыскивая в них намек на хитрость, намек на скрытую манипуляцию… но их нет или он настолько ослеп и оглох, что просто не видит.
Она ведь не может быть такой… таких не бывает. Такие, как он, таких не заслужили.
Врач вошел в спальню вместе с Тимуром, и Хан тут же повернулся к невысокому человеку с густой седой шевелюрой и чисто выбритым миловидным лицом.
— Сделаешь ей больно — я сделаю больно тебе.
Врач никак не прокомментировал эту угрозу и обошел Хана, чтобы склониться над девушкой, осмотрел раны.
— Промыть и зашить.
