И запах по комнате — безумный! И понимаешь, что до лета совсем чуть-чуть, и в тот момент чувствуешь себя самой особенной девочкой на свете — ведь эти первые ягоды бабушка собрала только для тебя. Так и слышу ее голос: «Радка, открывай сезон скорее! И рот, рот открывай шире!»
Я улыбаюсь, рассказывая эту историю, Давид тоже улыбается.
— Мне, кстати, нравилась твоя бабуля. Боевая тетка. С характером. Я таких уважаю.
— Точно, вы же виделись, когда ты меня принес. Она тебя… знаешь, побаивалась.
— Это было взаимно.
Я снова прыскаю и говорю:
— Отмечу: ничего плохого она про тебя не говорила.
— Однажды она мне принесла цветы со своей клумбы.
— Что? Серьезно?
— Да. Я не знаю, как они называются. Белые такие, как шары.
— Гортензии? Бабушка ими очень гордилась.
— Наверное. Нашла меня в цеху, пришла поблагодарить за тебя. Это было трогательно.
— Надо же! Расскажи подробнее. Вот так номер, я думала, что знаю про бабулю все, а у нее, оказывается, были тайны. Что она тебе сказала? Что я самая лучшая девочка на свете?
— Что ты — ее сердце.
Я вдруг начинаю плакать. Внезапно, резко, тихо. Извиняюсь, быстро вытираю глаза. Бабуля моя. Вспомнила.
Давид пересаживается ближе. На колени, как делал раньше, не тащит, не решается. Просто сидит рядом, ладонью касается моей спины, поглаживает. И я утыкаюсь ему в плечо. Жадно вдыхаю алтаевский запах. Прижимаюсь к груди и замираю. Ничего не пойму: почему он не говорит, что-то вроде — а у меня вообще нет было бабули, представь каково мне! Почему он не кичится своими проблемами?
Его сердце бьется быстро-быстро.
Сильно, яростно. Он гладит меня по голове, я молчу, успокаиваясь. Как долго я не была ничьим сердцем? Как же важно им быть. Каждому человеку.
Наши объятия становятся крепче, я кладу руку на его грудь, кожа кажется горячей, при этом сам Давид будто задерживает дыхание. Он ведет вдоль позвоночника, как делал раньше. Он касается моего подбородка — едва уловимым жестом.
У меня в горле пересыхает.
Сердце колотится сильнее.
Как оно вообще может колотиться, все эти дни его будто сжимает кулак.
— Расскажи еще про нее. Все, что запомнил, — отстраняюсь и сажусь ровно.
Давид проводит рукой по своим волосам, взлохматив их. И, чуть помедлив, говорит ровно, в своей привычной манере, может, самую малость растерянно:
— Мне понравилось, как она себя повела. Сказала, что не будет нас унижать и предлагать мне копейки с пенсии. Но подарит цветы с самой своей красивой в этом году клумбы.
