Одну ночь перетерпит тут, а дальше решим."
"Ясмин заворочилась, подняла голову, заметила меня. Глаза сразу округлились, она куртку с себя стащила, села, свесив ноги.
— А мама где? Ты ее спас?
— Спас, — кивнул я, — она сейчас в больнице. Ее надо обследовать, чтобы убедиться, что все с ней хорошо, а потом она приедет к нам.
Ясмин слушала мой ответ, а потом сделала то, что я меньше всего ожидал от нее. Взяла и заплакала, тихо так, точно от облегчения.
— Ну ты чего, — испугался, что делать с детскими слезами, я не знаю, а с этим чудным ребенком и подавно.
А у нее губа нижняя дрожит мелко-мелко, а слезы текут все крупным горохом.
— Не реви, — попросил, — не надо тут сырость разводить.
А потом подхватил ее на руки и обнял. Маленькая такая, за шею меня держит, и пальцами волосы на затылке перебирает. В этот момент я даже завидовал ей немного: взрослым дядям, даже когда совсем херово, плакать не полагается. Ну разве что мужской скупой.
По спине девчонку погладил, успокаивая:
— Все будет хорошо.
И с тобой, и с мамой твоей.
Ночь тяжёлая была. Столько всего за это время передумал. И только когда стало светать, пришел к одному решению, самому разумному, наверное. Одному не выиграть эту войну.
Дождался шести утра. Малышка так и спала на диване, ладони под щекой сложила, губы бантиком. Поправил на ней куртку, стараясь не разбудить, — пусть спит ещё, и из кабинета вышел в коридор.
Первым делом справился о состоянии Зай. Виталич отрапортовал по-быстрому, — все в порядке будет, абстинентный синдром снимают, жить будет.
Истощена сильна только, это я и сам знал. Она и раньше не жрала толком, а тут этот гондон и вовсе ее уморить хотел.
А потом набрал другой номер. Пока гудки шли, в пальцах сигарету крутил туда-сюда, здесь не закурить, но хотелось дико.
— Привет, Таир, — поздоровался, — есть разговор.
Глава 27. Зай
Стены не были стерильно- белыми. Радовали взгляд нежным оттенком фривольно- розового.
На окне стоял горшок с белой геранью, но он лгал, пытаясь заставить это место быть уютным.
Я сразу все поняла, сам дух этой комнаты мне был знаком. Попыталась встать и розовое великолепие стен поплыло перед глазами, я оперлась руками о постель и успела порадоваться — руки свободны. Смирительную рубашку на меня ни разу не надевали, но Динар любил меня ею пугать, и страх этот въелся в подкорку.
Вспомнила о муже и разом все обрушилось.
